?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: религия

есть одно воспоминание из детства, далеко не самое стрёмное, но отчего-то сильнее других врезавшееся в эмоциональную память. Мне лет пять, наверное. Родители взяли меня в город, встретились с какими-то друзьями, сильно напились и разругались. Уже темнеет, М. пьяный не стоит на ногах, А., тоже пьяная, пытается остановить машину. Машины не останавливаются. И я чувствую, что мы никуда отсюда не уедем. И что я не могу попасть домой, потому что заперт в маленьком неудобном чужом теле, которое не помнит дорогу домой и не имеет ни средств, ни возможности попасть туда самостоятельно. И что на окружающих взрослых можно положиться в том, что на них ни в чём нельзя положиться. А никаких других поблизости нет. И бога нет. То есть, про бога я ничего в этот момент не думал и вряд ли вообще когда-нибудь пользовался этим словом. Просто эта фраза лучше всего описывает это ощущение. Чувство страха, беспомощности и унижения от этой самой беспомощности. Отсутствие под ногами чего-то, хотя бы отдалённо напоминающего твёрдую почву. Отсутствие представления о том, откуда ты здесь взялся и зачем. Вот это ощущение, пронесённое сквозь годы и преумноженное, в общих чертах, и отличает т.н. проклятых от благословенных. Потом как-то добрались до дома, этого я не помню.

А. рассказывает:

"По радио передавали отрывки из Библии. Там про то, как два мертвеца лежат в гробу. А тут им говорят: "встань и иди". Они встали и пошли. А им на встречу стадо свиней. Свиньи их испугались, бросились в море и утонули. А потом было наводнение в Краснодарском крае".
Для меня в мои 14-15 БГ был если и не "он Бог, от него сияние исходит", то, во всяком случае, очень уважаемым чуваком. Не БГ образца 1994-5, соответственно, тогда он уже заблеял и начал впадать в древнерусскую тоску, а молодой, который: "может быть нет, может быть да, на нашем месте в небе должна быть звезда, ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно". А вот это козлобородое обрюзгшее непоймичто, проповедующее всё подряд (главное, чтобы духовного содержания) и тявкающее на ПР (признал, видать, молодую шпану, что сотрёт его с лица земли) внушает в лучшем случае чувство брезгливости. Конечно, лучше бы он умер году в 91, тогда бы получилось уйти красиво. Ну раз красиво не вышло, пусть хотя бы просто уйдёт. А то он своим существованием оскорбляет мои религиозные чувства. Мы-то ведь ему, тому, прежнему поверили насчёт звезды. А он вон как.

Feb. 27th, 2013

когда-то меня зафрендила NN. собственно, кроме NN была ещё и NX как вариация, но не будем утяжелять конструкцию. я в ответ зафрендил NN тоже. некоторое время внимательно и вдумчиво читал. это была как трансляция с другой планеты. когда вам что-нибудь транслируют с другой планеты, важно отключить все опции, связанные с моральными и нравственными категориями, сурово подавлять все эмоции вроде гнева, возмущения, отвращения и справедливого негодования. они здесь совершенно неуместны, когда изучаешь другую планету. что же касается эмпатии -- тут уж как можете. если не можете, то и не насилуйте себя. впрочем, именно к NN я с течением времени почти привязался. было, безусловно, что-то завораживающее и соблазнительное в этом уютном, хорошо обоснованном, щедром на маленькие радости буржуазно-патриархальном укладе. от него исходили тепло и уверенность в завтрашнем дне, и что потом, много после того, как эти организмы перестанут дышать и разрушатся, то же самое будет повторено сотни и сотни раз, будто бы обещая некоторую разновидность бессмертия. и хотя было очевидно, что это всего лишь паллиатив, но разве паллиативы не облегчают страдания? было ещё что-то менее очевидное, но куда более серьёзное. вообразите себе, что мир вокруг рушится и все реагируют по-разному. кто-то истерически кричит. кто-то в гневливом бессилии грозит небу кулаком. кто-то истово молится. кто-то цинически посмеивается. кто-то плачет. кто-то обхватил голову руками и раскачивается, ничего перед собой не видя. все эти реакции, по сути своей девиантные, представляются в данном случае вполне уместными. единственно по-настоящему безумная реакция -- это продолжать это вот уютное размеренное существования, пребывая в полном здравомыслии. потому-то в поведении NN мне чудилось что-то едва ли не магическое. к истерикам, сарказму, раскачиванию -- ко всему этому со временем привыкаешь и воспринимаешь как некоторую нейтральную особенность, присущую тому или иному жизненному миру. но особенностью этого было какое-то патологическое отсутствие особенностей.

наблюдая за этим неспешным течением, я думал, что NN, несомненно, является счастливым человеком. При этом человеком широкой души, способным к сочувствию. правда, сочувствие это относится лишь к представителям своего подвида. если кто-то отклонился от заданного маршрута -- это пока ещё не повод для осуждения. грешник всегда может рассчитывать на прощение, разумеется, если вернётся на путь истинный. но что если грешник отрицает сам путь, считает его за ничто? и здесь он не будет осуждён, но окажется переведён в другую категорию существ, на которых человеческий закон уже не распространяется. но разве это -- не свойство рода человеческого, разве я сам вполне от него свободен? Я отчётливо понимаю, что если бы кто-нибудь из любви к свободе и иных каких-нибудь прекрасных побуждений вздумал бы перенести NN в мой жизненный мир и для её же блага заставил прожить мою жизнь, разве она не была бы несчастна? пожалуй, сгорела бы от стыда и отвращения и повесилась на своих кружевных чулках не позже, чем спустя неделю. с другой стороны, если бы кто-нибудь взялся перенести меня в мир NN и заставить меня жить её жизнью, разве не стал бы несчастным я? поди, на третий день всех бы зарубил и ушёл в глубокий радостный запой. в этой мысли есть что-то, способное вызвать головокружение. это и есть настоящий взгляд в бездну, если подумать. здесь все ценности обесцениваются, всякое знание оказывается под сомнением. а всего-то речь о дневнике обыкновеннейшей дамы, рассказывающей истории о муже, детях, вещах. вещи вот, скажем. впрочем, про вещи мы лучше в другой раз скажем, а то и так получилось очень длинно, а хотелось бы покороче.

словом, в какой-то момент NN не выдержала и расфрендила меня. я, не без некоторого внутреннего сожаления, сделал то же самое. как было уже сказано, я успел привязаться к ней и её поразительному существованию. считается, что это именно материальный достаток, деньги обладают какой-то особой аурой, притягивающей к себе внимание и заставляющей трепетать. никогда не соглашусь с этим. скорее уж, люди, способные производить такую ауру, притягивают к себе и деньги, и многие другие блага. понял внезапно: это про них говорят "Бог их любит". эта самая божественная любовь, исходящая от них -- вот что притягивает, а не какие-то там деньги. такие как я, даже если и свалятся вдруг на них откуда-нибудь деньги, растеряются, не поймут, что с ними делать, да и пропьют всё. из чего вовсе не следует, что нам недоступна благодать. благодать кому только не достаётся. страшно помыслить себе такое существо, что способно производить её в таких количествах и разливать в сосуды столь разнообразной конфигурации. страшно и чудно.
Пальцы: стыд

Всю жизнь G стыдился своих пальцев. Длинные, искривлённые, с деформированными суставами, причудливо топорщившимися, точно бороздки ключа, или, пожалуй, отмычки, так что волей-неволей задавались вопросом: для каких таких скважин эти инструменты могли быть предназначены, потому что человеческие решения -- для того, чтобы держать, допустим, вилку, или крутить, положим, баранку, или починять электроприборы -- пасовали перед столь затейливой резьбой, да вдобавок желтоватые толстые ногти, на каждом пальце -- своей особенной, неповторяемой формы, покрытые бледно-розовыми пятнышками какой-то болезни, только добавляли интриги. G пальцы свои ненавидел и, по-правде говоря, очень неумело ими орудовал, вечно что-нибудь роняя, понятие "щепоть" для него было чем-то в высшей степени отвлечённым. Это, опять-таки, наводило на мысли: если с простыми вещами пальцы сладить не могут, стало быть, есть у них какое-то потайное занятие, в котором они профи -- а допустить, что они попросту бессмысленный курьёз, неостроумная шутка природы, было бы как-то скучно. Так и жил G -- с пальцами и стыдом, и этот последний, как зловредный грибок, не удовлетворившись одними только пальцами, сполз на кисти, потом взобрался до предплечий, наконец всего G уже окутал своим бледным лишаём, так что если бы теперь взяли и искоренили очаг заражения, откромсав негодные кисти и каким-то хирургическим чудом приделали G руки Паганини, это ничего уже не могло бы исправить в его судьбе. Так что, повторяем, G жил с пальцами и со стыдом, и этим последним владел ничуть не лучше, чем пальцами, не умел, прямо скажем, вставить его к месту, когда бы это могло (а мы знаем, что и так бывает, да притом гораздо чаще, чем кажется) сыграть ему на руку, сойти за милую застенчивость или пиетет перед вышестоящим лицом, или робость перед красотой -- словом, хоть за что-нибудь благопристойное. Но G стыд свой влачил безо всякого смысла, так что даже и за высокомерного выскочку его принимали не раз, или просто за тихого шизофреника, и это, в свою очередь, вызывало новую вспышку стыда, от которого он уже и научился получать поистине сладострастные ощущения. Но чаще стыд настигал его там, куда ему, кажется, не должно было быть хода -- туда, где G совершенно один и, стало быть, нет никого, перед кем мог бы он устыдиться. Если бы существовал Бог или какое-то иное проявление потустороннего мира, можно было бы, пожалуй, сказать, что стыд G по сути своей адамов стыд, по какой-то случайности сосредоточившийся именно на пальцах. Но нет, ни во что такое G с роду не верил, чувствовал, однако, что за ним следят -- тайно, то есть, без всякого права, и от этого только хуже. Кажется, почему хуже-то? Одно -- если всемогущий демиург, которого одной гримасы отвращения достаточно, чтобы стереть G со всеми его пальцами с лица земли -- а тут какая-то мелочь, вроде мальчишки, от нечего делать вызванивающего по незнакомым номерам, вроде глухого соседа, который от скуки то и дело заглядывает в дверной глазок -- не пройдёт ли кто. И вот перед этакой-то дрянью G стыдно за свои пальцы, вот, я вам скажу, полная мера стыда, которой только может удостоиться человек в этой жизни, потому что уже и мальчишка, и глухой сосед, и просто муха, вьющаяся над лужицей крови, натёкшей с куска печёнки -- достаточные свидетели. Приятель G, если вообразить, что у него действительно мог быть кто-то, находивший в нём нечто приятное, евангелист или что-то в этом роде, G никогда не вникал в конфессиональные тонкости, говорил ему неоднократно: "глупо с твоей стороны, друг мой, стыдиться своих пальцев. Бог любит тебя таким, как ты есть, с пальцами и всеми прочими странностями. Стыдился бы ты лучше того, чего и впрямь стоило бы -- например, того, что постоянно лжёшь и избегаешь человеческого общества". Ничего не понимал евангелист в человеческой природе и лучше бы вовсе провалился в тар-тарары, проповедовать бесам. Лгал G и впрямь, несколько чаще, чем это было необходимо, но разве не в этом одном только и было его спасение? Разве вдохновение, с которым он сопрягал слова и выплясывал мир, дивный новый мир, в который, как он прекрасно знал или предчувствовал, ему с его чёртовыми пальцами ход заказан -- разве этот мир не стоил, как минимум, полдника и сердечного прощания? Мы не берёмся ответить на этот вопрос однозначно, этот вопрос для нас самих пока покрыт мраком.
О Каине и Авеле

Это довольно странная история. 
С виду она кажется совершенно понятной. Многие могли бы соотнести её с чем-то, увиденным в своей собственной жизни или вообразить, что такое могло случиться.
Однако же, вдумаемся: что происходит в истории? 

Мы с лёгкостью могли бы себе представить другую: например, люди почитают А. больше, чем К., тогда К. из зависти подбивает А. пойти в безлюдное место и там убивает его. Никто об этом не догадывается, но после каким-то образом всё всплывает наружу. Но всё обстоит иначе.

Никаких людей в истории нет. Их вообще пока что нет, или число их незначительно и они никак не упоминаются. Есть Бог. Бог -- реальность и для А., и для К. Он не где-то за пределами человеческой жизни. С ним можно вступить в личный контакт при помощи жертвоприношения, но и во всякое другое время он незримо присутствует везде. Гарантом того, что жертва хороша и угодна, выступают не люди, а сам Бог. Если бы, по крайней мере, между ними были какие-то посредники, то можно было бы сослаться на то, что К. стремится отнять у А. некоторое привилегированное место, из которого до Бога проще докричаться, но такого посредника нет: в этой истории вообще никого нет, кроме К., А. и Бога. Итак, Бог принимает жертву одного и игнорирует другого (по одному ему ведомой причине). И это служит причиной убийства, но что оно означает? То, что К. каким-то образом пытается отвести Богу глаза, обмануть Его? Или сам акт убийства следует воспринимать как первое человеческое жертвоприношение? Или -- каким бы абсурдным это не казалось -- речь идёт о распре с Богом. О попытке навязать собственную волю воле, управляющей миром. Её абсурдность блистательна: человеческое существо против божественной сущности. Впоследствии нам ещё встретятся персонажи, боровшиеся с Богом и даже Его победившие, но здесь мы имеем дело не просто с борьбой, а с попыткой уничтожить нечто, Богу приятное, отнять у Бога то, что Ему приятно, подставив себя на его место. Такие дерзости только и возможны, что на безлюдной земле. Эту историю совершенно неправильно было бы рассматривать в этических категориях: здесь речи нет о "добре" и "зле", о "сатане" как силе, борющейся с Богом: здесь одна только жажда Бога, принявшая гипертрофированную форму. Бог желается настолько, что само это желание низводит Его волю до чего-то незначительного. Это действие (убийство) одновременно возносит предмет желания на неслыханную высоту и ничтожит его, присваивая. 
В чем радикальность жеста христианства, его разрыв с любой традиционной религией? Есть некоторая зона иного, называемого "сакральным" и существующего в неразрывной связи с профанным: будь то божество или некие сверхъестественные силы, они несоприродны человеку и отделены от него некой чертой, заступив за которую человек на время получает возможность контакта с иным, но никогда не оказывается ему тождественным, никогда он сам не иное. Эта зона притягивает и пугает, отталкивает, поскольку бесконечно превосходит в силе. Объект, помещённый в зону иного, наделяется особыми свойствами, целительными, но и разрушительными, в зависимости от обстоятельств: всякий переход из зоны профанного в зону сакрального сопряжен с риском.

Христианство же берёт этот объект, каков бы он ни был, и устраняет его, помещая на это место самого человека. Сам человек и есть иное, он -- конечная цель всякого религиозного опыта. Именно по этой причине в христианстве отсутствует трансгрессивный элемент: в момент своего обращения человек уже переступил черту, за которой преображается и отчуждается от своей природы, отягощенной первородным грехом. Теперь его цель -- за этой чертой удержаться, не соскользнуть в первоначальное состояние, оставаться инаким. Христос и его ученики не занимаются построением храма -- они сами храм. 

В дальнейшем инертность человеческого сознания требует восстановление прежних границ, происходит регресс к предыдущей стадии, возвращающий черту водораздела на свое исконное место: сакральное, чтобы оставаться таковым, требует возвращения профанного, нового разделения на клир и мирян, освященную и неосвященную землю, установления неких особых зон, доступ в которые открыт одним и запрещен другим. По мере того, как структура укрепляется и распространяется, радикальный жест ослабляется, угасает, происходит инверсия: последние, становясь первыми, вновь парадоксальным образом оказываются последними.


"...С возрастом V. не без лёгкого удивления обнаруживает, что начинает походить на своего отца, чего никогда бы не смог допустить лет пятнадцать назад -- как будто бы истёк срок давности, после которого все возможные претензии и личные счёты выдыхаются и неприкаянный дух W., бог знает где метавшийся всё это время неприкаянным, без препятствий вошёл и утвердился в физически наиболее подходящем для него обиталище. "Только бы не увлечься коммерцией", лениво думал V., изумляясь и забывая..."

Dec. 28th, 2011

Говорит: "не спрашивай, каких бог любит, каких нет, потому что человек в своей неполноте частичен и для него любить -- одно, знать -- другое, творить же, в той мере, в какой можно ему это атрибутировать -- третье. И бывает, что человек любит то, чего не знает, узнав же, отвратится. И столь же часто бывает так, что человек знает нечто и это знание вызывает в нём неприязнь. И нередко случается так, что человек вдохновенный как бы в опьянении сотворил то, что впоследствии не понимает и не любит. Бог же -- не то, что человек, и в нём нет никакого разделения: он един и для него любить, творить и познавать слиты в едином акте, посредством которого он и творит мир, и познаёт его, и в той же мере ему любезно каждое из существ, которые составляют целое, воплощающее его ликующее бытийствование. Оттого-то человеку не надлежит размышлять о том, какие люди угодны ему, какие нет, и тратить жизнь свою в праздных попытках угадать, чего хочет бог, потому что бог, если только он есть, хочет всего. Людям же надлежит устраивать свою жизнь по своему разумению"
Страх, который пропитал наши ткани, страх, который обрамляет наши пробуждения, караулит наш сон, преследует нас, как самая верная нянька -- не стоит ли он того, чтоб воздать ему честь, чтобы возвеличить его, преумножить и подарить как дурную болезнь наследующим нам? Ткани наши пропитаны страхом и чураются нас самих, мы меньше, чем могли бы стать, не будь у нас тел. Мы страшимся вещей: они, бог видит, нас переживут. Нас переживёт и трамвайный билет. Хочется быть старше, умней и медлительней трамвайного билета. Не получается. Как правило. Это самое правило, возведённое в закон, стало для нас бедствием. Были бы мы как дети, но дети, право слово, докучливый народец. Были бы мы как взрослые -- мы бы сами всё разрулили, но не дано.

Dec. 19th, 2011

"Какие боги лучше -- новые или старые?" -- "Новые, без сомнения. Они ещё не осквернены, не испоганены. Они ещё чисты и верят людям. Считается, что люди должны верить в богов, но и боги, без сомнения, так же должны верить в людей. Старые боги слишком стары, перестали верить людям" -- "Стоит ли верить в богов вообще?" -- "Стоимость этого предприятия зависит от наличия избытка. Есть избыток, который тяготит, лежит бременем, тянет вниз. Этот избыток надлежит отдать богам. Тот, у кого ни в чём нет избытка, испытывает недостаток. Тот, в ком нет ни избытка, ни недостатка, того называют свободным существом"
"Рассказывают - и считают это достоверным, - что однажды португалец по имени Хосе Педра, которого туземцы называли Ньяматимбира, начальник или капитан Зумбо, предприимчивый и не отличавшийся человечностью, желая убедиться, является ли Кебрабаса доступной для навигации, привязал двух невольников к каноэ и пустил каноэ из Чикоа на Кебрабасу. Поскольку ни рабов, ни каноэ никто больше никогда не видел, его превосходительство решил, что Кебрабаса недоступна для навигации."

Но на Ливингстона этот эксперимент не произвел никакого впечатления: "Больше же всего нас удовлетворило сообщение старого Сандиа, который заявил, что во время разлива Кебрабаса становится совершенно гладкой, и он часто видел ее такой."

В результате "проект проникновения в Африку торговли, цивилизации и христианства утонул."

Aug. 30th, 2011

Лица их гладки и ничего не выражают. Случись мимо какой предмет, тотчас скривятся в гримасу, точно пытаются уловить его рисунок и повадку. Затем снова ничего не выражают. Забавно и жутко от этого. Вдвойне от приближения. Приподнять полог: что там? Тусклый неровный свет, сгустились какие-то, бормочут, что пчёлы. Точный мелкий почёрк, выцветающий на глазах. Короткие действия, как будто бы не до конца завершённые, продолженные в пустоту. Комнаты вдыхают и выдыхают мошкару, устали сжиматься и разжиматься, когда же ночь. Ночью, обескровленные и подсвеченные, вещи жаждут и поглощают формы, усмехаются, убиваются, живут полной жизнью. Кто-то окно распахнул, ахнул, закачался, как маятник, такой густоты стояла там тьма и так напряжена, точно держали её долго-долго глухо закупоренной. Стены комнат в этот момент расслаблены, ничего не переваривают, тьма легко заполняет их, точно они вовсе выдумка, хотя какие уж тут выдумки. Тут с той стороны корчатся они, преображённые сном, пока вещи изнутри прохаживаются, маются, просятся наружу, успокаивают, сталкиваются и пробуждают.

*
К детским бесполезным вещицам -- бусинкам, маленьким пластмассовым животным, ископаемым значкам и прочему трогательному барахлецу -- питал снисходительную привязанность, которую распространял и на прочие, взрослые вещи, оскорбляя их тем непомерно. Допытывались: до каких таких высот может дойти человеческое высокомерие и нет ли где-нибудь там, за ширмой более серьёзных и полновесных предметов, угрожающих разрушить существующий обмен вещей. Двумя словами, сеяли панику.

*
Слишком бледные для здешнего климата, не темнеют со временем, обгорают, краснеют, идут волдырями, мокнут, гноятся, подсыхают, облезают, наконец, вновь застывают в своей первоначальной бледности. Казалось странным, почти противозаконным, что они здесь каким-то непостижимым образом укоренились и проросли бог весть когда. Сколько яда в них скопилось за это время, страшно выговорить. Он зависает в кисточках чёрных ягод, твёрдых и скользких. Зачем они нужны? -- спрашивал Р., когда был маленьким, воображая ещё, что все вещи существуют для какой-нибудь цели или, по крайней мере, по чьей-нибудь прихоти. Кто-нибудь, верно, хотел, чтобы они тут были, и этот кто-то, взрастая в его воображении гигантской дрожащей тенью, пугал его.
Христианство уйдет. Оно исчезнет и усохнет. Не стоит об этом спорить; я прав, и моя правота подтвердится. Сейчас мы более популярны, чем Иисус; не знаю, что исчезнет прежде — рок-н-ролл или христианство. Иисус был ничего, но его ученики были глупыми и заурядными. Они все повернули так, что разрушили христианство в моих глазах.

Джон Леннон
Пост о необычных надгробных камнях (http://art-of-arts.livejournal.com/388054.html) напомнил о посещении летом "Коммунистической площадки" - кладбища прямо внутри каре Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, у входа в Свято-Троицкий собор. Это был такой обычай - в святых местах устраивать свои святыни. Хоронили там всяких выдающихся коммунистов, поэтому памятники очень помпезные и богатые. Такое противопоставление святынь, а так же формирование новой коммунистической знати довольно забавно, но фотографировать это не очень хотелось. Сняли только могилу знаменитого хирурга Грекова, исцелителя человеков, прославившегося своим литературно-музыкальным салоном и дружбой с обериутами. Памятник порадовал своим лаконизмом и скромностью,
Альбом: place_of_communist

однако потом оказалось, что это мы его смотрели с обратной стороны, а с лицевой он побогаче, но все равно скромно по сравнению с захоронениями остальных бонз.
Альбом: place_of_communist

Но так же были памятники довольно оригинальные, сделанные в виде опоры ЛЭП (№ 100 - Братская могила № 7 (Васильев С.Я., Вшивцев С.И., Бабанов А.М.))
Альбом: place_of_communist

или в виде некоторой абстрактной механической конструкции (№ 254 - Бахвалов Н.В)
Альбом: place_of_communist

Дважды проклятые

Когда читаешь "проклятых поэтов" в русских переводах, удивляешься, ну до чего эти проклятые поэты до оскомины скучны, благопристойны, политкорректны. А фокус простой. Берется, скажем, фраза из Аполлинера
des Christ d'une autre forme et d'une autre croyance
и переводится (Н. Стрижевская): «Богов чужих надежд и чаяний».
Ни одного слова не совпадает. Формы куда-то испарились, верование превратилось в надежду и чаяние (а это довольно разные вещи) и главное испарился Христос. Ну и правильно, нельзя оскорблять чувства верующих, приравнивать Христа к деревянным болванам.
тератома -- опухоль, включающая в себя зубы, волосы, фрагменты костной и хрящевой ткани. Что-то вроде маленького оскалившегося животного, притаившегося в толще ни о чём не подозревающего организма. В древности тератомы вызывали суеверный ужас, им приписывали потустороннее происхождение и считали пособниками инфернальных сил, подсаженными в тела людей, которых облюбовал для себя ад. Возможно, здесь свою роль сыграл тот факт, что тератомам подвержены преимущественно женщины. Эмпедокл считал существование тератом доводом в пользу истинности своей экстравагантной концепции происхождения живых существ.

*
В окружающей действительности ничего было невозможно понять, она являлась как бы в образе решённого кроссворда и к дальнейшему чтению предназначена не была. Поэтому жил в постоянном сопровождении внутренней речи, как если бы смотрел жизнь в гнусавом одноголосом переводе, часто неверном или упускающем своеобразное остроумие оригинала.

*
Тогда Бог спросил Каина: «Где брат твой Авель?», а Каин ответил что-то вроде «Я не сторож брату моему», но Бог при этом знал, что Каин знает, и Каин обязательно тоже знал, что Бог знает, что Каин знает, и Бог знал, что Каин знает, что Бог знает – etc., и чем это всё в итоге закончится. Их разговор представлял собой искусное нагромождение дипломатических уловок, призванных покрыть эту ситуацию полной прозрачности некоторым флёром из недомолвок. Но то, что Богу было ведомо, а Каину, по-видимому, нет, так это что в другом, идеальном варианте развития истории человечества, который в строгом смысле историей не является и пишется всегда лишь в желательном наклонении, Каин всё равно убивает Авеля, но делает это без злого умысла, по неведению, и не несёт за содеянное почти никакого наказания. Эта оборотная желательная сторона существования вся сокрыта полной тьмой неведения и подобна сну без сновидений, о котором человек не может вынести никакого определённого суждения, вплоть до того, что не может даже сказать, был ли он вообще, и если да, то как долго.

*
невидимое и не могущее быть засвидетельствованным -- вот точка наваждения, вызывающая приступ невыносимого ужаса в сознании, освобождённом от присутствия всезнающего наблюдателя. Незасвидетельствованное не просто нам неведомо (ведь всегда есть некто, кому известно) -- оно как бы не существует вовсе, его нельзя выследить, коль скоро оно не озаботилось оставлением следов, потому что не желает быть пойманным. До определённого момента европейская культура носила слегка параноидальный характер расследования, сбора свидетельств и улик, при помощи которых истина могла бы быть выведенной на свет божий. Однако, на закате своего существования она всерьёз озаботилась категорией "неясного" -- не того, что подлежит разъяснению, а того, что так и осталось неразъяснённым: преступление, которое так и не было раскрыто, невероятное совпадение, которое так и не получило никакого логического объяснения, сын, который так и не узнал имени своих родителей, обвиняемый, против которого так и не нашлось веских и убедительных улик, не дошедшие до нас тексты или те, что были уничтожены в момент своего завершения или несколько позже -- всё то, что не может быть засвидетельствованным. Быть может, истерическая одержимость письменами, произведение гигантского количества текстов и текстов по поводу этих текстов есть последний всплеск сопротивления перед окончательной победой невидимого.

мирное время

Л. отличался извесным постоянством: всегда женился на женщинах с широко расставленными светлыми глазами, бровями, взлетающими от переносицы высоко к вискам, курчавыми светлыми волосами и по имени, в котором встречались буквы "м" и "и": "Людмила", "Марина". От всех этих дам у него были дочери, которых -- иногда по его настоянию, а иногда само как-то складывалось -- всех называли Мариями, потому что это, по мнению не только Л., но и многих, самое подходящее имя для девочки, и потом он усматривал в этом обстоятельстве, то есть, в том, что рождались только девочки, некоторый залог, как бы напоминание со стороны небес о том, что всё идёт хорошо. И бог с ним, довольно, потому что история совсем не о нём.

сложилось так (и снова мы спросим, кто так сложил? само ли, или тут вмешательство некоторых необратимых и неотменимых процессов?), что две из четырёх имеющихся Марий (и кто знает? Л. ещё далеко не стар, то есть, стар, но не дряхл, то есть, может быть в какой-то степени и дряхл, но сил на очередную Марию у него наверняка достало бы, опять-таки, женщины с широко расставленными глазами и светлыми курчавыми волосами не перевелись ещё на земле, где и Л. ещё не перевёлся, и, стало быть, есть возможность для возникновения пятой), встретились (и кто может упрекнуть нас в том, что мы откладывали время, когда бы можно было вставить этот глагол, слишком долго, когда время, потребное на эту отсрочку, ничто в сравнении с тем временем, что обе Марии ждали, сами не зная чего, перед тем, как их встреча состоялась? мы не можем угадать имени и должности этого человека и человек ли он вообще).

Долго-долго Мария и Мария смотрели друг на друга, пытаясь угадать в постороннем лице собственные черты, которые могли бы в какой-то степени примирить их друг с другом, то есть, с собой. Сколь ограничен набор лекал, по которым вычерчиваются человеческие лица, столь же широк диапазон их применения. Каждой другая казалась неудачной карикатурой на собственную персону. Кто и зачем сделал так, что они встретились? -- вот была мысль обеих. В конце концов одна из Марий, та, что была постарше, но сохранилась лучше, прошамкала:

-- Ты забрала моё имя, --

и другая, та, из которой песок ещё не сыпался, но и мысли о лучшей доле давно перестали волновать её ум, удручённым учёной степенью, сочла нужным согласиться:

-- Да, я забрала твоё имя. Забери его назад, если хочешь. И поступай с ним по своему усмотрению (хотя какое тут, если разобраться, могло быть усмотрение? присоединить его, что ли, к своему первому, и тогда бы произошло, как будто первую всё время кто-нибудь куда-нибудь зовёт, в то время как вторую уже никто и никуда? мы не знаем)

на самом деле они поговорили минут пятнадцать об обыкновенных вещах, повспоминали о родителе (вскоре выяснилось, что они всё перепутали и родители у них разные), о ситуации на Востоке, о тяжёлом впечатлении, которое производит в их возрасте движение атмосферных фронтов -- и разошлись, как говорили во времена их молодости, в море корабли. Ни одна из них не обмолвилась о давней и сгладившейся как галька, совершенно округлой и на вид не отличимой друг от друга -- обиде о той, третьей (четвёртой?), которая ещё ходит, не зная.
апокрифическое евангелие от Фомы, в котором повествуется об отроческих годах Иисуса. Если в синоптических евангелиях детство Иисуса практически оставлено без внимания (за исключением каноничного эпизода с проповедью в храме), то в "Евангелие от Фомы" "детское" предстаёт в своём неприрученном виде -- природная агрессивность ребёнка, многократно усиленная его божественной природой, воплощение затаённой мечты, которому не нашлось места в канонических текстах. Официальная версия представляет идиллическое понимание ребёнка ("Если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное"), как чистого, простодушного, от природы миролюбивого существа, от природы наделённого способностью бескорыстно любить, в то время как в апокрифе представлен куда более реалистичный образ ребёнка -- необузданного, мстительного, эмоционального и творящего, то есть, повторяющего действия ветхозаветного Бога-Отца.

зависть

В сердце одного человека жил Бог. По правде сказать, он там влачил довольно жалкое существование, находясь на положении приживальщика. С одной стороны, его присутствие доставляло человеку некоторое удовольствие, ведь, предоставляя Богу место в своём сердце, он как бы оказывал ему благодеяние: в конце концов, куда Ему, Богу, ещё деваться? Если человек выгонит, кто Его вообще на порог пустит? С другой стороны, постоянное присутствие Бога раздражало. Создавалось ощущение, что Он всё время подглядывает. Нет, Он никогда не позволял Себе вмешиваться в частную жизнь человека или как-то её комментировать, это было бы уже слишком -- но всё равно было неприятно, что Он всё время тут, всё видит и понимает и, может быть, нет, не явно, а про себя, что-то о нём, человеке, думает. Ведь всегда есть моменты, когда необходимо просто побыть одному. Или, что существенней, не одному. Да просто элементарно помыться. Бог хотя и был тихий, не привередливый, но всё-таки Ему не доставало такта вовремя исчезнуть. Словом, так не могло продолжаться вечно.

Один раз к человеку в гости пришёл воинствующий атеист. Вообще-то это не было чем-то из ряда вон выходящим, большая часть его знакомых либо придерживалась атеистических воззрений, либо верило во что-то достаточно мутное и невразумительное, в переселение душ, например, или в "что ни случись, всё к лучшему", или наоборот, к худшему, но этот был уж слишком какой-то воинственный. И вот опять -- нет бы Богу как-нибудь стушеваться и исчезнуть, а он как будто нарочно тут как тут. Человек, точно извиняясь, развёл руками, мол, что поделать, живёт Он тут. Так уж исторически сложилось. Воинствующий атеист, изобразив на лице лёгкую брезгливость, выставил перед собой ладонь, дескать, это меня не касается и попрошу меня в это не вмешивать. Разбирайтесь сами. Человек вжал голову в плечи. Ему было неудобно перед воинствующим атеистом за свой слабый характер. Они провели вечер за приятной беседой и распили бутылку крымского портвейна, однако, проводив воинствующего атеиста, человек всё же ощутил некоторый неприятный осадок. Он чувствовал явное превосходство собеседника. Восхищался его силой и мужеством. Твёрдостью его духа. Способностью смело смотреть в лицо небытию. Засыпая, он поймал себя на одной мысли, которую особенно хотелось скрыть от Бога, поэтому он нарочно делал вид, что вовсе эту мысль не думает, а полностью поглощён исчислением овец с целью как можно скорей заснуть, потому что завтра на работу.

И он действительно сумел представить себе овцу. Почему-то совершенно невозможно как следует представить себе овцу и при этом не улыбнуться. Он и улыбнулся. Овца получилась что надо. Тогда он представил себе ещё и загородку, загородка тоже вышла вполне приемлемая. Он повелел овце: "Прыгай!" и та послушно перепрыгнула через загородку. Он посчитал: "раз", и начал представлять себе ещё одну овцу, но та, первая, никуда не девалась. Он сказал овце: "теперь уходи!", но та не уходила. Он крепче сжал веки и опять велел овце убираться по добру-по здорову, но она и не подумала исчезнуть. Тогда он плюнул и решил не обращать на неё внимание, а представлять овец дальше. Но эти последующие овцы вели себя не лучше первой: появлялись, перепрыгивали через загородку, а исчезать не желали. В итоге в правой части условного пространства перед закрытыми веками человека скопилась целая пропасть овец, а левая оставалась пустой. Так он промучился с этими овцами полночи, разумеется, не выспался и на работе весь день клевал носом. А потом всё опять наладилось.
...а вода она узкая, и скользкая, и солоноватая, отбирает у человека вес, давая взамен иллюзию полёта (думалось)

держатся на воде легче или труднее в зависимости от того, сколько в тебе пустоты. в нашем языке "пустой" значит легкомысленный, несерьёзный. всё оттого, что мы своим делам и замыслам придаём слишком много веса. он и тянет ко дну, где вскарабкается краб какой-нибудь и аккуратной клешнёй откусит маленечко. а на их языке "пустой" значит "правильный". и бог у них пустой, точно идиотик, пускающий мыльные пузыри, которые мы и всё остальное, чего и вообразить способностей не хватает. те, кто лучше всех научились, и в воздухе не тонут, но про таких мы только слышали, да и то не очень поверили, потому что сами слишком тяжелы, как ядовитые соли.

(ядовитые соли сохранялись в особых баночках и жадно всасывались ноздреватой поверхностью глины. от ядовитых солей глина не умирала, а покрывалась после обжига перломутровым непрочным на вид отливом. но глина вообще плоть стойкая, не даром из неё в те ещё времена делали человеков и всякие другие штуки. только вместо того, чтобы обжечь, добавили слюны и ещё какой-то красноватой субстанции, так что человечки выходили мягкие, пластичные и могли по всякому двигаться. вот они и движутся, движутся, пока их чем-нибудь не обожжёт, а после застывают -- в какой-нибудь этакой позе. как будто играли в "раз-два-три-замри" и доигрались. такой уже считается готовым)

и эта, солоноватая и скользкая, вытравливает почки, обездвиживает, всякий яд застывает в теле и не умеет выйти, посреди воды обидно умирать от жажды, смотрится она одной великой насмешкой над человеком.
...в первый раз заплыл так, что не видно берега. И берегу его не видно. Огляделся: "такой, верно, видел бог землю, когда творил её. Никому не видной". Синий морщинящийся шар с жидкой кожей, укутанный тоненьким, в два пальца, небом. Тогда ещё ни рыб, ни организмов, ни трав, только вода, но какая вода? Та вода другая, живая, одни глоток выпьешь и процветёшь, как пруд, заведутся в тебе малые земли. Один человек-левша ходил по городу, никогда не разжимая правый кулак, потому что был там маленький город с башнями, садами, горожанами и своими даже уличными собаками, никому никогда не подавал руки и прослыл угрюмым мизантропом, и под конец в приличные места его звать перестали, а в неприличных всегда была вероятность ввязаться в какую-нибудь историю. В море человек гол и невесом, море им играет, снизу поддерживает тупым полумягким носом, как мячик. Человек существо пустое, легче воды, и сама вода его тела слишком легковесна, будто бедная родственница той, большой воды снизу и всё время за человечка просит. Из этой, нашей человеческой воды на небе получаются особые сизые облака, что на крылья похожи и всё время складываются в разные нелепые картинки. На них наблюдатель смотрит, когда устаёт наблюдать и хочет поразвлечься чем-нибудь несущественным. Вот для этого мы тут, не для чего-то, как нам мнилось, своего. А что он там наблюдает -- бог весть.
цикады изливали своё семя в землю, за это боги покарали их, лишив ртов. Стрёкот цикад -- это жалоба вечного, не могущего быть утолённым голода
смотрим "Книгу жизни" Хэла Хартли (Томас Дж. Райан (Генри Фул), Пи Джей Харви). Сцена разборки Сатаны с Христом разворачивается в тёмном неприглядном кабаке, по стенам развешаны светильники с надписями на русском языке: "38 блюда", "кипяток", "правда", "проблемы".
в списках реликвий значились 14 Залуп Господних и Девичьи Простые Чудеса

*неистово фиглярствует*

когда Святой Покемон входил в город, женщины истекали кровавыми слезами и слизью, а окорока в мясных лавках обретали дар речи и провидения. Голодные насыщались собственной слюной, а языки в глотках у людей раздваивались и начинали болтать между собой на разных малоизученных языках. Всё явственно указывало на то, что Новая Эра не за горами. Я же вынул из-под кровати крестовую отвёртку и пошёл нести Слово Любви и Мира униженным и оскорблённым. И встретил меня Некто с четырьмя щупальцами на голове и безо рта, и говорил речи гордые и богохульные. Со всей силой нанёс я удар, и на месте его вырос Сад Благоуханный. Но после в бессилии упал я на колени и головой своей многократно ударял о землю, вопия: Господи, сохрани и защити меня, Господи, отвори уста мои извергни всю мерзость мира, чтобы рот мой стал одна великая сточная яма. И внял Господь моим мольбам, и наслал такой сон на все земли, что одни радиоприёмники болботали в ранящей тишине. И после проснулся, и отправился в универмаг за солью и дегтярным мылом.

Latest Month

April 2014
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow