Category: происшествия

mh

(no subject)

Говорят, один ремонт равен двум пожарам. Правду говорят. С пожаром, помню, как-то проще было.

М.б., просто тупо всё сжечь?
mh

(no subject)

"Главное в опьянении даже не само опьянение. А вот когда вы просыпаетесь с чувством глубокого презрения к самому себе, граничащего с отчаяньем, когда вам кажется, что весь мир, все вещи, и даже электрические розетки смотрят на вас с отвращением, когда самое последнее ваше желание -- просто исчезнуть, не оставив о себе, по возможности, никаких свидетельств, не исключая и собственного мёртвого тела -- и вот медленно, минута за минутой, час за часом к вам возвращается трезвость, здравый ум, твёрдая память, самоуважение и чувство собственного достоинства, вплоть до полного успокоения -- вот ради этого момента полного успокоения люди и пьют, знаете ли. В этот момент быть собою самими кажется им самым прекрасным, чего можно только ждать от жизни. Потом, впрочем, это ощущение как-то блекнет, стирается и вскоре они совсем перестают понимать, чему, собственно говоря, так радовались. И продолжают влачить своё существование дальше, сами не зная, для чего, и пользуясь всяким удобным случаем для того, чтобы как можно лучше и вернее потерять человеческий облик"
mh

(no subject)

"...такое, знаете, ощущение, как будто вы астронавт, чей звездолёт потерпел крушение. И в результате аварии вы потеряли память. Вы как-то выкарабкиваетесь из под обломков, оглядываетесь. Мир вокруг незнакомый и какой-то иной. Не такой, какой должен быть. А какой должен быть -- вы не помните. Знаете только, что не такой. Медленно и неуверенно обживаетесь вы среди окружающих предметов. Вы понимаете, что домой никогда не вернётесь. Вы даже не знаете, куда именно хотите вернуться. Следовательно, этот вот мир, который перед вами, должен стать вашим. Вы его плохо понимаете. Язык, на котором говорят вокруг, не является вашим родным языком. А какой он, ваш родной язык, вы тоже не знаете. Вы говорите на нём лишь когда напиваетесь. А напиваетесь вы всё чаще и чаще. Потому что, когда опьянение достигает определённой стадии, то вам начинает казаться, что эти места вокруг -- и есть ваши родные места. И люди вокруг -- ваши близкие, которых вы давно знаете. И не было никакого звездолёта, никакого крушения, и вам не нужно годами притворяться, будто вы имеете право здесь находиться, каждую секунду тревожась о том, что вас разоблачат... Правда, скоро эта блаженная стадия заканчивается и вы вообще перестаёте понимать, с кем разговариваете... Кстати, вы, блядь, кто вообще? -- тут Ф. вытаращил глаза, как будто увидел Щ. в первый раз в жизни.

Щ. в припадке сарказма выдал:

-- Я инспектор. Меня прислали оттуда, откуда вы прибыли. На самом деле никакой вы не астронавт. Вы заключённый. Вас сюда сослали, потому что сочли, что вы представляете опасность для окружающих. Потому что на своей родине вы вели себя абсолютно так же. И то вам было не это, и это не то. Вода недостаточно мокрая, сахар недостаточно сладкий. Поэтому вы постоянно напивались и совершали антисоциальные поступки. В конце концов вы одного своего согражданина убили в пьяной драке, а другого покалечили. И вас отправили сюда. Никакого крушения вы не терпели, просто вам стёрли память -- из чувства сострадания, а также надеясь, что в новых обстоятельствах вы как-то одумаетесь, исправитесь, сумеете установить мирные отношения с окружающими предметами. Но, вижу, ничего из этого путного не вышло. Так и напишу в своём рапорте.

Ф. ещё сильнее вытаращил глаза. Щ. показалось, что в них блеснули слёзы. Он тут же ощутил укол совести и хотел уж было взять назад свои слова, но тут лицо Ф. исказилось жуткой гримасой, как будто отражённое рефлектором, и Ф. процедил:

-- Так ты, сука, инспектор? Так передай им там, на родине, чтобы нахуй шли. Понятно? Нахуй. И сам туда же. Нахуй.

Щ., уже вовсе не зная, куда деваться от чувства неловкости, попробовал оправдаться:

-- Да никакой я не инспектор. Я пошутил. Это у меня такое чувство юмора, согласен, не вполне уместного в сложившейся...

Но уж было поздно:

-- Ты, сучье отродье, думаешь, что имеешь право меня судить? Что такие как вы имеют право суда? Встали кругом и смотрят... смотрят? А есть у них такое право? Откуда оно у них? Они полагают, что это такое право, которое жидам от рождения принадлежит. А если кто не жид, то есть, даже если и жид, но не достаточно подтвердил им свою жидовскую лояльность, тот, стало быть, вроде выкреста. И они его будут судить своим жидовским судом, как Христа на Голгофе. А поглядишь -- судья у них жид, и присяжные -- жиды, все двенадцать как один Иуды... и приставы жиды у них, и даже собака -- жид.

-- Господь с вами, Ф, -- совсем уж пригорюнился Щ. -- в те времена и присяжных-то не было.

-- Не было? -- тут лицо Ф., наконец, перестало дёргаться и помутневший взгляд, казалось, начал проясняться. -- Да, точно, не было же. Я и говорю -- когда слишком много выпью, всё путать начинаю...

И тут полушёпотом начал нести уже какую-то вовсе нечленораздельную невнятицу, Щ. померещилось что-то вроде "глядящие щеколды" и ещё какое-то нагромождение свистящих и шипящих, издаваемого будто бы клубком змей, спутавшихся комом в горле. По-видимому, это и был его родной язык. Щ. вздохнул и вышел из кухни.
mh

(no subject)

И да, чего там, бупропион, конечно, способен дать человеку ощущение мира в душе и гармонии со всей вселенной. При этом человек не глупеет и не перестаёт видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, то есть, по большей части довольно говёными. Но он и к этим говёным вещам проникается терпимостью и дружелюбием. Уж какие есть, мол. Я-то чем лучше, спрашивается. Но при этом иногда бупропион вызывает судороги. От этих судорог становится немного стрёмно и кажется, что прям вот сейчас душа ваша покинет тело. И отправится прямо на небеса, конечно (бупропион же). Но на небеса при этом вам совершенно не хочется. Жаль расставаться с бедными говёными вещами и всё такое.

Вот тогда лучше всего что-нибудь съесть. Например халу с молоком. Во-первых, это вас отвлечёт, а во-вторых самая мысль о том, что некрасиво умирать с набитым ртом, заставит ваш организм одуматься и взять себя в руки. В конце концов, что может быть глупее, чем лежать мёртвым с куском халы во рту? И ведь таким вас и запомнят. Всё, что вы хорошего или плохого в этой жизни сделали -- всё забудут, а эту проклятую халу запомнят. И детям своим расскажут. Такая перспектива обычно приводит вас через какое-то время в чувство и заставляет вернуться к повседневным занятиям.
mh

(no subject)

А что они, собственно, имеют в виду, когда говорят, что свобода Базарова ведёт к трагедии?

Мне вот кажется, что единственный смысл смерти этого персонажа состоит в её полной бессмысленности. Что замысле автора как раз в том и состоял, чтобы показать жизнь человека в "расколдованном мире" как некоторую случайность, случайно же и завершившуюся.

Хотя, возможно, там была какая-нибудь возвышенная мораль, но я её не заметил. Ну, например, что нельзя трупы анатомировать -- грешновато. Чёрт их знает, этих русских классиков.
mh

(no subject)

"-- Там ведь вообще небезопасно: страсти, зависть. Иногда серной кислотой в лицо могут плеснуть. -- рассказывал Z.
-- Неужели до сих пор так бывает? -- удивился N. -- Мне казалось, это что-то из начала прошлого века. А сейчас, я не знаю, киллеров нанимают.
-- Да что киллер, кислота -- это хуже, чем смерть. Изуродованное лицо -- конец карьеры.
-- Это, наверное, у вас такая специфика.

...здесь же изуродованное лицо -- дело хоть и неприятное, но никоим образом не препятствует движению. Даже наоборот, можно обратить себе на благо: уродливое, как и прекрасное, бросается в глаза, хорошо запоминается. "А для нашего подвида что хуже смерти? Ну, например, долгая и мучительная смерть хуже смерти. А что для нас конец карьеры? Допустим, потерять лицо. Или так: потерять лицо -- это ещё не конец, конец -- если его найдёт кто-нибудь. Это для одних подвидов. У других по-другому: эти линяют. Прежнее лицо скидывают, это длительный, иногда мучительный процесс. Через какое-то время отращивают новое, другое. Сперва оно нежное, почти прозрачное, сквозь него видно, как пульсирует, содрогается, переливается их душа. Ну, то, что у них вместо души. Такие скрываются от посторонних глаз, засев где-нибудь под скалой. Со временем оно отвердевает, приобретает то или иное выражение, по которому они друг друга и различают. Потому что, в остальном, они все одинаковые. Впоследствии оно огрубеет, потом начинает крошиться. Тогда процесс повторяется. А что для этих конец всего? Должно быть застыть, прекратить метаморфозу, стать чем-то одним -- это и есть конец всего. Такие тоже случаются. Но если приглядеться к ним, то оказываются как пустые раковины: то, что у них вместо души, сжимается, иссыхает. В прорезь заглянешь -- пустота. Или, иногда, их занимают какие-то другие разновидности, у которых не бывает своих раковин. Словом, чего мы здесь только не нагляделись, ещё постраннее, чем кислота, -- думал N"
mh

(no subject)

Я в детстве любил Высоцкого.

Собственно говоря, выбора у меня особого не было. У моих родителей были кассеты с Высоцким, а более ничего не было. Так что я слушал эти кассеты неограниченное число раз.

Да, ещё была маленькая, размером с записную, книжечка со стихами, я всегда таскал её с собой.

По-видимому, это предопределило дальнейший ход событий.

*помню, особенно меня интриговали строки: "там справа по борту, там слева по борту, \\ там прямо по ходу мешает проходу \\ рогатая смерть". Вообще-то я довольно быстро узнал, что это про мину, однако представлял себе смерть с большими рогами, как у антилопы. Я и сейчас уверен, что когда-нибудь придёт смерть и у неё будут рога.
mh

(no subject)

"...у шизофреника зачастую выстраиваются своеобразные отношения с текстом: он в него "проваливается" (наподобие того, как люди, страдающие синдромом Стендаля "проваливаются" в картины), или, если взглянуть с другого ракурса, текст "набрасывается" на сознание шизофреника, разъедая его шаткую систему границ и представлений о мире, истинность которых проблематична для него самого: он не ищет истины, он ищет прибежища. Мир "как он есть", неопосредованный никакими представлениями, не является для него нейтральной хаотической массой -- эта масса всегда заряжена и крайне враждебна, поэтому нуждается в некотором нарративе, который мог бы обеспечить ей пристойную, терпимую организацию. Нарратив, объясняющий мир, каким бы причудливо-неудобоваримым он не выглядел со стороны неискушённого шизофренией наблюдателя, всё же служит удобным и привычным буфером, отделяющим кишение того, что мы привыкли называть "вещами", от сознания ш. Он никогда не ощущает себя частью мира, но всегда лишь инородным телом, постоянно отторгаемым и постоянно атакуемым. Вторжение любого другого нарратива чревато крушением этой хрупкой, негибкой понятийной клетки, защищающее сознание, как бы лишённое кожи, оболочки, порога: в том месте, где ваше сознание переступает через некоторую границу, не снимая её, как бы из любопытства, сознание ш. абсолютно пассивно, незащищено и полностью подготовлено для того, чтобы быть расщеплённым и превращённым. Ш. можно сравнить с человеком, обладающим абсолютно прямым позвоночником, так что каждый сделанный им шаг вызывает лёгкое сотрясение мозга -- поэтому он крайне осторожен в передвижениях. Апатия, в которую рано или поздно он впадает, есть ни что иное, как некоторая выработанность, невозможность дальнейшей перетряски, безразличие к каким бы то ни было средствам выражения..."
mh

(no subject)

Однажды Б. пришла в голову идея написать роман под названием "Коллектор". "Коллектор" -- это такой человек, в которого перерождаются после смерти для отработки кармы все члены какого-либо сообщества, которые с ним как-либо соприкасались, кроме него самого. Никто в точности не знает, кто именно является коллектором, даже он сам. Каждый нет-нет, да и почувствует лёгкий ужас при мысли о том, что вдруг он вот сегодня говорил с коллектором и что-нибудь не то сказал или сделал. При этом каждый старается себя утешить, воображая, что он сам коллектор и есть. Сам по себе коллектор не человек а что-то вроде временной петли, никакой своей собственной кармы у него нет, он распадается на части всякий раз, когда круг завершён и через перерождение прошёл каждый член сообщества. Эта идея Б. так понравилась, что он сразу принялся за дело и накатал аж сто тридцать четыре страницы, но потом позвонил знакомый издатель и пообещал Б. кучу денег, только чтобы он этого романа не писал, а написал вместо этого что-нибудь гуманистической направленности. Поскольку душа у Б. была низкая и алчная, он принял это предложение.
mh

(no subject)

Уроды с неизвестной целью поморили уток на Лебедянском пруду. Одна только осталась, плавает, как последний могиканин. Мёртвая утка с поджатыми оранжевыми лапами и откинутой головой лежит в траве, словно бы в молитвенной позе. Мёртвое всегда сжимается и отвердевает, как будто бы стенографирует.