?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: происшествия

Говорят, один ремонт равен двум пожарам. Правду говорят. С пожаром, помню, как-то проще было.

М.б., просто тупо всё сжечь?
"Главное в опьянении даже не само опьянение. А вот когда вы просыпаетесь с чувством глубокого презрения к самому себе, граничащего с отчаяньем, когда вам кажется, что весь мир, все вещи, и даже электрические розетки смотрят на вас с отвращением, когда самое последнее ваше желание -- просто исчезнуть, не оставив о себе, по возможности, никаких свидетельств, не исключая и собственного мёртвого тела -- и вот медленно, минута за минутой, час за часом к вам возвращается трезвость, здравый ум, твёрдая память, самоуважение и чувство собственного достоинства, вплоть до полного успокоения -- вот ради этого момента полного успокоения люди и пьют, знаете ли. В этот момент быть собою самими кажется им самым прекрасным, чего можно только ждать от жизни. Потом, впрочем, это ощущение как-то блекнет, стирается и вскоре они совсем перестают понимать, чему, собственно говоря, так радовались. И продолжают влачить своё существование дальше, сами не зная, для чего, и пользуясь всяким удобным случаем для того, чтобы как можно лучше и вернее потерять человеческий облик"
"...такое, знаете, ощущение, как будто вы астронавт, чей звездолёт потерпел крушение. И в результате аварии вы потеряли память. Вы как-то выкарабкиваетесь из под обломков, оглядываетесь. Мир вокруг незнакомый и какой-то иной. Не такой, какой должен быть. А какой должен быть -- вы не помните. Знаете только, что не такой. Медленно и неуверенно обживаетесь вы среди окружающих предметов. Вы понимаете, что домой никогда не вернётесь. Вы даже не знаете, куда именно хотите вернуться. Следовательно, этот вот мир, который перед вами, должен стать вашим. Вы его плохо понимаете. Язык, на котором говорят вокруг, не является вашим родным языком. А какой он, ваш родной язык, вы тоже не знаете. Вы говорите на нём лишь когда напиваетесь. А напиваетесь вы всё чаще и чаще. Потому что, когда опьянение достигает определённой стадии, то вам начинает казаться, что эти места вокруг -- и есть ваши родные места. И люди вокруг -- ваши близкие, которых вы давно знаете. И не было никакого звездолёта, никакого крушения, и вам не нужно годами притворяться, будто вы имеете право здесь находиться, каждую секунду тревожась о том, что вас разоблачат... Правда, скоро эта блаженная стадия заканчивается и вы вообще перестаёте понимать, с кем разговариваете... Кстати, вы, блядь, кто вообще? -- тут Ф. вытаращил глаза, как будто увидел Щ. в первый раз в жизни.

Щ. в припадке сарказма выдал:

-- Я инспектор. Меня прислали оттуда, откуда вы прибыли. На самом деле никакой вы не астронавт. Вы заключённый. Вас сюда сослали, потому что сочли, что вы представляете опасность для окружающих. Потому что на своей родине вы вели себя абсолютно так же. И то вам было не это, и это не то. Вода недостаточно мокрая, сахар недостаточно сладкий. Поэтому вы постоянно напивались и совершали антисоциальные поступки. В конце концов вы одного своего согражданина убили в пьяной драке, а другого покалечили. И вас отправили сюда. Никакого крушения вы не терпели, просто вам стёрли память -- из чувства сострадания, а также надеясь, что в новых обстоятельствах вы как-то одумаетесь, исправитесь, сумеете установить мирные отношения с окружающими предметами. Но, вижу, ничего из этого путного не вышло. Так и напишу в своём рапорте.

Ф. ещё сильнее вытаращил глаза. Щ. показалось, что в них блеснули слёзы. Он тут же ощутил укол совести и хотел уж было взять назад свои слова, но тут лицо Ф. исказилось жуткой гримасой, как будто отражённое рефлектором, и Ф. процедил:

-- Так ты, сука, инспектор? Так передай им там, на родине, чтобы нахуй шли. Понятно? Нахуй. И сам туда же. Нахуй.

Щ., уже вовсе не зная, куда деваться от чувства неловкости, попробовал оправдаться:

-- Да никакой я не инспектор. Я пошутил. Это у меня такое чувство юмора, согласен, не вполне уместного в сложившейся...

Но уж было поздно:

-- Ты, сучье отродье, думаешь, что имеешь право меня судить? Что такие как вы имеют право суда? Встали кругом и смотрят... смотрят? А есть у них такое право? Откуда оно у них? Они полагают, что это такое право, которое жидам от рождения принадлежит. А если кто не жид, то есть, даже если и жид, но не достаточно подтвердил им свою жидовскую лояльность, тот, стало быть, вроде выкреста. И они его будут судить своим жидовским судом, как Христа на Голгофе. А поглядишь -- судья у них жид, и присяжные -- жиды, все двенадцать как один Иуды... и приставы жиды у них, и даже собака -- жид.

-- Господь с вами, Ф, -- совсем уж пригорюнился Щ. -- в те времена и присяжных-то не было.

-- Не было? -- тут лицо Ф., наконец, перестало дёргаться и помутневший взгляд, казалось, начал проясняться. -- Да, точно, не было же. Я и говорю -- когда слишком много выпью, всё путать начинаю...

И тут полушёпотом начал нести уже какую-то вовсе нечленораздельную невнятицу, Щ. померещилось что-то вроде "глядящие щеколды" и ещё какое-то нагромождение свистящих и шипящих, издаваемого будто бы клубком змей, спутавшихся комом в горле. По-видимому, это и был его родной язык. Щ. вздохнул и вышел из кухни.
И да, чего там, бупропион, конечно, способен дать человеку ощущение мира в душе и гармонии со всей вселенной. При этом человек не глупеет и не перестаёт видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, то есть, по большей части довольно говёными. Но он и к этим говёным вещам проникается терпимостью и дружелюбием. Уж какие есть, мол. Я-то чем лучше, спрашивается. Но при этом иногда бупропион вызывает судороги. От этих судорог становится немного стрёмно и кажется, что прям вот сейчас душа ваша покинет тело. И отправится прямо на небеса, конечно (бупропион же). Но на небеса при этом вам совершенно не хочется. Жаль расставаться с бедными говёными вещами и всё такое.

Вот тогда лучше всего что-нибудь съесть. Например халу с молоком. Во-первых, это вас отвлечёт, а во-вторых самая мысль о том, что некрасиво умирать с набитым ртом, заставит ваш организм одуматься и взять себя в руки. В конце концов, что может быть глупее, чем лежать мёртвым с куском халы во рту? И ведь таким вас и запомнят. Всё, что вы хорошего или плохого в этой жизни сделали -- всё забудут, а эту проклятую халу запомнят. И детям своим расскажут. Такая перспектива обычно приводит вас через какое-то время в чувство и заставляет вернуться к повседневным занятиям.
"...у шизофреника зачастую выстраиваются своеобразные отношения с текстом: он в него "проваливается" (наподобие того, как люди, страдающие синдромом Стендаля "проваливаются" в картины), или, если взглянуть с другого ракурса, текст "набрасывается" на сознание шизофреника, разъедая его шаткую систему границ и представлений о мире, истинность которых проблематична для него самого: он не ищет истины, он ищет прибежища. Мир "как он есть", неопосредованный никакими представлениями, не является для него нейтральной хаотической массой -- эта масса всегда заряжена и крайне враждебна, поэтому нуждается в некотором нарративе, который мог бы обеспечить ей пристойную, терпимую организацию. Нарратив, объясняющий мир, каким бы причудливо-неудобоваримым он не выглядел со стороны неискушённого шизофренией наблюдателя, всё же служит удобным и привычным буфером, отделяющим кишение того, что мы привыкли называть "вещами", от сознания ш. Он никогда не ощущает себя частью мира, но всегда лишь инородным телом, постоянно отторгаемым и постоянно атакуемым. Вторжение любого другого нарратива чревато крушением этой хрупкой, негибкой понятийной клетки, защищающее сознание, как бы лишённое кожи, оболочки, порога: в том месте, где ваше сознание переступает через некоторую границу, не снимая её, как бы из любопытства, сознание ш. абсолютно пассивно, незащищено и полностью подготовлено для того, чтобы быть расщеплённым и превращённым. Ш. можно сравнить с человеком, обладающим абсолютно прямым позвоночником, так что каждый сделанный им шаг вызывает лёгкое сотрясение мозга -- поэтому он крайне осторожен в передвижениях. Апатия, в которую рано или поздно он впадает, есть ни что иное, как некоторая выработанность, невозможность дальнейшей перетряски, безразличие к каким бы то ни было средствам выражения..."
Однажды Б. пришла в голову идея написать роман под названием "Коллектор". "Коллектор" -- это такой человек, в которого перерождаются после смерти для отработки кармы все члены какого-либо сообщества, которые с ним как-либо соприкасались, кроме него самого. Никто в точности не знает, кто именно является коллектором, даже он сам. Каждый нет-нет, да и почувствует лёгкий ужас при мысли о том, что вдруг он вот сегодня говорил с коллектором и что-нибудь не то сказал или сделал. При этом каждый старается себя утешить, воображая, что он сам коллектор и есть. Сам по себе коллектор не человек а что-то вроде временной петли, никакой своей собственной кармы у него нет, он распадается на части всякий раз, когда круг завершён и через перерождение прошёл каждый член сообщества. Эта идея Б. так понравилась, что он сразу принялся за дело и накатал аж сто тридцать четыре страницы, но потом позвонил знакомый издатель и пообещал Б. кучу денег, только чтобы он этого романа не писал, а написал вместо этого что-нибудь гуманистической направленности. Поскольку душа у Б. была низкая и алчная, он принял это предложение.
Уроды с неизвестной целью поморили уток на Лебедянском пруду. Одна только осталась, плавает, как последний могиканин. Мёртвая утка с поджатыми оранжевыми лапами и откинутой головой лежит в траве, словно бы в молитвенной позе. Мёртвое всегда сжимается и отвердевает, как будто бы стенографирует.
За несколько дней до событий посмотрел последний фильм Иствуда, где в самом начале было показано, как цунами захлёстывает город. Зрелище это выглядело настолько завораживающим, что я изъявил желание увидеть его ещё один раз. Впоследствии, глядя на съёмки настоящего цунами, я нашёл его куда менее захватывающим и нисколько не возвышенным. Поток быстрых грязных вод, в которых плавали обломки строений, заливал поля и сметал постройки, всё было серым и мутным, как бы в дымке, возможно, в другое время года и в другом месте оно выглядело бы иначе. Природному явлению, определённо, не было дело до того, какое впечатление оно произведёт на праздного наблюдателя. Мне вспомнилось, как в детстве и юности мои мысли постоянно были захвачены мыслью о конце света, мне часто снились сны, в которых этот мир рушился, иногда причиной этому служил великий потоп, иногда атомный взрыв, иногда какие-то вовсе небывалые, непонятные события, при пробуждении я не переставал об этом думать, такая перспектива будоражила мой ум и приводила в смятение, часто я воображал, как бы я себя чувствовал, если бы это и в самом деле произошло, как провёл бы последние дни или часы своей жизни. Теперь, по прошествии времени, мне кажется, что я, наверное, провёл бы их так же, как и обычно.

***
Вообще говоря, японцы вызывают восхищение. Сумели всё предсказать и минимизировать число жертв. Если бы у нас возможны были цунами, то нас бы всех до одного давно бы уже смыло к ебеням, никто бы и опомниться не успел. Было бы неплохо, вообще говоря, если бы они или ещё какие-нибудь более цивилизованные существа нас завоевали и приучили к своим порядкам, да только им, верно, это без надобности.
"Птица"

Птица – сама себе смерть

Птица несет на хвосте паутину краденого пространства
тащит всю округу на свой убогий обряд умиранья
с каждым взмахом жизнь стекает с ее крыла

Птица несет свой голос
чтоб он остался над гробом ее как пропасть
как пустота раскрашенная радостной синевой
чтобы обряд не был жалок чтобы он был обрядом

Стекает подземное небо в одну точку в одну воронку
одолевает движение краска пустоты
от ее полета зреют фрукты и прах
от ее взгляда прорастает в землю путь

Птица несет мысль
как умереть меж сердцем и разумом
как умереть навстречу такому же новому лету
как умереть навстречу новой упрямой траве

Птица несет крыло
чтоб крылом ты рассек ее голос
птица несет полет
несет слово свистящее как стрела

Птица – сама себе смерть

Jun. 22nd, 2008

я вообще-то всегда относился со скепсисом к параноикам, уверяющим, что нацисты снова будут ездить на динозаврах, причём прямо вот-вот сейчас. говорил, что, мол, если история играется дважды -- первый раз как трагедия, второй -- как фарс, то трагическую часть уже отыграли. но вчерашнее заполуночное явление оргиастического аспекта народной культуры даже меня заставляет содрогнуться. получасовые вопли за окном по всему району. думаю, вы их тоже слышали. знакомые, зашедшие в гости, собираются домой загодя: страшно ходить по улицам замкадовского района, хорошо если наши победят, а ну как проиграют? и прибить ведь могут от полноты чувств.

Jun. 9th, 2008

-- она рассказывала истории. О своём городе, в который не хотела возвращаться, о своих тамошних друзьях и их незамысловатых приключениях. В какой-то момент они стали частью твоего повседневного существования -- как если бы вы были знакомы или, по крайней мере, были персонажами какого-то сериала, который ты с любопытством наблюдал. Это было очень странно, потому что там, в этом далёком городе, в который ты знал, что никогда не приедешь, ты тоже существовал в качестве такого вот персонажа (какого?). Они тебя знали и даже иногда передавали привет, это как если бы вдруг Настасья Филиповна вдруг написала тебе записочку (приехать к такому-то часу к ней на суаре). Давно и хорошо знакомые люди, которых ты никогда не видел и не увидишь. А она -- будто бы посредник, медиатор посреди двух никак не связанных друг с другом миров, которые уже даже не одно государство. Никогда не записывала эти истории, во всяком случае, не показывала -- рассказ предназначался кому-то конкретному, кто в этот момент слушал, хотя вряд ли изменялся в зависимости от слушателя, который тоже являлся частью будущего рассказа и был, следовательно, существом вымышленным, полумифическим. Некоторые персонажи были давно мертвы, другие умерли в ходе повествования -- и это было очень странно, если представить, что ты сам -- часть повествования, рассказанного кем-то другим, и вот логика рассказа указыывает на то, что пора тебе прекратиться и не быть вовсе. Казалось, что они сопротивляются, сопротивляются, больше не в силах сопротивляться -- и, вот, прекращаются. В городе, который ты никогда не увидишь, потому что смотреть там не на что. В котором ты по прихоти рассказчика тоже существуешь каким-то полуподпольным образом, вероятно, очень мало тебя напоминающим, но который по странному стечению обстоятельств носит твоё имя. В какой-то момент даже возникло ощущения возможности купить билет, двое суток качаться в длинном-длинном поезде, наблюдая, как знакомая речь постепенно вытесняется незнакомой, чтобы там оказаться: возникло, побыло и ушло, потому что в том городе, о котором шла речь, можно оказаться только будучи рассказанным, а о том, куда продают билеты, никогда и речи не было.
А.: (разглядывает картинки на экране) Они другие. Видишь, как они испортились?
Х.: (не глядя) Такие же, как были.
А.: Ты даже не смотришь. Если бы посмотрел, то увидел -- они испортились.
Х.: (не глядя) Может быть, это не они испортились. Может быть это ты испортился. Второе вероятней.
А.: Они испортились, я испортился. Ты думаешь, одно исключает другое? Напротив. Все вещи портятся, и я, и эти куклы.
Х.: Они и прежде были не фонтан.
А.: Во всяком случае, в них была жизнь.
Х.: Если не ошибаюсь, они всегда выглядели мёртвыми.
А.: Раньше они выглядели так, словно прикидывались мёртвыми. А теперь уже не прикидываются, а как будто по правде умерли.
Х.: Но и тогда, и после их делали из полихлорвинила.
А.: Ты бы лучше на них посмотрел.
Х.: (смотрит на экран) Ну, посмотрел. Ничего не замечаю особенного.
А.: Вот именно.

голос за кадром
-- в один прекрасный день все вещи оказались испорченными. Старые вещи испортились от старости, новые вещи производились уже изначально испорченными, и невозможно было отличить их друг от друга. Всё никуда не годилось. Ни одной хорошей, неиспортившейся вещи не осталось и невозможно было увидеть и понять, каковы они были прежде. Так продолжалось и продолжалось до тех пор, пока в мире что-то оставалось.
основная черта современности: предметы делаются так, чтобы как можно скорее стать сломанными. Эта черта -- быть сломаным -- вписана в них изначально, как некоторая сущностная характеристика. В этом нет ничего нового -- такая судьба во все времена постигала любые вещи, скорее можно говорить о том, что это печальное свойство любого предмета, состоящего из частей, выведено из прежнего своего подпольного, затаённого состояния, служащего предметом умолчания, и поставлено на поток. Современный человек как часть мира вещей также существует не сам по себе, а лишь в силу своей разрушимости: не будь он смертным, у него не было бюы практически никаких оснований существовать, смерть является как бы неким билетом, легитимизирующим жизнь (бессмертие больше не является некоторой мечтой или целью, но рассматривается как наихудшая из нереалистических возможностей). Является ли это представление следствием десакрализации мира, или же, напротив, его инструментом -- вопрос довольно-таки бессмысленный: десакрализация происходит ровно в тот момент, когда разрушимость выходит из сферы неизбежного зла (=отсутствие блага) и превращается в такую же вещь, как все прочие.
...по дороге под козырьком остановки трамвая лежит мёртвый, голым неподвижным животом вверх. Лицо затянуто курткой, так что не понять -- мужчина ли, женщина. Маленькие розовые кроссовки выдают: женщина. Люди алкоголя не имеют пола, не имеют возраста. При обнаружении они, как правило, не имеют имени и фамилии. Всё, что о них говорится, говорится на вскидку и принимается на веру.

...в судебном морге видел тело, которое только вслед за речью патологоанатома опознал как женское. Мысль: чего-то ему не хватает (мало ли чего может нехватать телу в судебном морге). Тощие груди заваливались подмышки, бритая голова. После надреза от горла до паха обнажился толстый, маргариново-жёлтый слой жира. Паталого-анатом обстоятельно комментировал: все органы в той или иной мере деформированы алкоголем, кроме матки -- маленькой, треугольной и безжизненной, как остывшая слойка. Причина смерти -- сожгли. Имя и фамилия неизвестны.

...они похожи на раскрытые шкафы, из которых, в поисках нужного предмета, выворотили все вещи. Искомая вещь никогда не найдена: она остаётся сокрытой. Молодой человек лет тридцати четырёх, смерть от переохлаждения. Когда скальп стягивают на лицо, оно кривится, словно говоря: "не надо... может, не надо?". Имя и фамилия неизвестны. На затылке, шее, ногах -- тёмно-фиолетовые пятна.

...один раз я обнаружил себя в лесу, в сугробе, в одном ботинке. С трудом выбрался, шёл через поле, вышел на трассу. Доброжелательный водитель довёз меня до ближайшей остановки маршрутного автобуса, дал мне носки на обмороженую ногу и денег на проезд. У меня пропали все вещи, посредством которых можно было бы установить мою личность, никому в принципе не могущие пригодиться, денег при мне не было. Разумеется, накануне я был сильно пьян.

...другой, тридцати девяти лет, диагноз "кардиомиопатия". Четырнадцать лет назад от аналогичного диагноза умер мой отец, сорока лето отроду. Я во все глаза смотрел на это сердце -- блёклое, в полтора раза больше обычного. с полтора кулака, прозрачное и невинное, как латекс. Из сосудов вытекают чёрные, похожие на пьявок, сгустки крови. Кардиомиопатия начинает развиваться в 25-26 лет при алкоголизме, мне 26 лет, я -- копия моего отца.

..тела пассивны и на всё готовы, если не сильное окоченение. Запах от распиленных костей черепа напоминает запах тёртого перламутра морских раковин. Сами мёртвые мало напоминают живых людей -- скорее их копии или восковые куклы. Одни одеты, причёсаны и застёгнуты, другие лишь наскоро зашиты.

...по дороге человек торговал часами: разными -- ручными, небольшими будильниками, жилетными, с крышкой и цепочкой. Напоминал жулика.

Apr. 20th, 2007

...и самая абсурдность того, что можно вот так взять и растоптать всю свою жизнь ради, в общем-то, совершенно необязательного и уж в любом случае не срочного действия привела его ум в такое возбуждение, что он с восторгом ухватился за эту возможность

в этот момент произошло переключение шифтера и на его месте оказался ужасный доктор Хайд. Почти физиологическое ощущение токов или внезапной перезагрузки, так что даже мельком пойманное в зеркале заднего вида отражение показалось удивительно знакомым и заговорщицки подмигнуло. В этот момент между ним и отражением заключается сомнительный пакт, согласно условиям которого оно получает право делать всё, что ему, отражению, заблагорассудится, а он сам получает не менее драгоценное право не существовать вовсе.

==

-- дайте, дайте мне ещё два шанса (требовал, не веря)

==

там, где дорога встаёт на дыби, изгибается, чтобы пропустить под собой другую дорогу, там, где колоссальный бетонный цветок непрерывно движется, оставаясь в покое -- там когда-то дома всеми своими глазами были знакомы, но после навеки раззнакомились. Мёртвая ткань города -- места, переставшие значить, места, в которые мы никогда более не попадём, а если попадём -- так не узнаем, как если бы дорожные знаки вдруг сорвались со своих мест, исчезли. С каждым годом ткани этой всё больше, это невозмутимый альцгеймер города, зарастание троп, утрата различия, некоторый слипшийся тошнотворный ком.

==

вот она, хрусткая, переходит в чужие руки, а в твоих остаётся звонкая бряцающая медь: вместо одной, целой -- триста или сколько-то коротеньких чужих жизней-однодневок, бабочек, лишённых ротового отверстия, самой необходимости принимать и отторгать пищу: они валяются поутру на подоконнике, нежный мусор, неверный узор. так мы решили: больше нет нужды в памяти, потому что она об отсутствии, больше нет нужды и в самом отсутствии, есть вздыбленная дорога, увязанная в узел, есть непререкаемый поток разноцветных жестянок, производящих забвение, и пьяное мутное небо, что ластится к земле, выкачивает её отравленную воду.
стоило написать про смерть, приманиваемую пальцем, как. Бог, похоже, меня любит: то, что я в настоящий момент жив, похоже на чудо. Самое странное во всём этом -- удивительное состояние покоя. Абсолютно непредписанного покоя.

May. 9th, 2005

Мой папаша пил как бочка
И погиб он от вина,
Я одна осталась дочка
И слава богу ещё, что одна.

Варьянт: и зовут меня Сатана
Варьянт: и тоже пью какого-то рожна
Варьянт: и никому я ничего не должна
Варьянт: а не пошли бы вы все на…?
Варьянт: дурная мать, но верная жена
Варьянт: Я преступная дочь, я преступная мать, я преступная жена
Варьянт:-- А кто Вы, он или она?
Варьянт: и это уж не моя вина
Варьянт: кстати, не осталась ли ещё одна?
И, наконец, просто:
У меня болит спина.


А вот уж этого от себя никак не ожидал:

Собралася в клубе «Попятная»
Компания шибко приятная
И после попятной
Настойкою мятной
Наставил на совести пятна я.

На литсеминаре Дебютовом
Нажрался бессовестно круто я
А после нашёл ся
В каком-то роллс-ройсе,
Несущемся в Южное бутово.

(ну, это я наврал, не в ройсе, и не в Бутово, и уже, фактически не я, ничего не помню).
Хламкин, т.е., гейде, затнись!

мг

Feb. 15th, 2004

Описывать мелкие вещи, которые попадают в поле зрения, дабы вылечить глаукому ока духовного. Если на чайной подставочке Муленруж, то на коврике для мыши Тауэрбридж. Мышь каждый день ползает по Тауэрбриджу. В Париже мокрый асфальт. Вместо зеркала смотреться в сам собой лопнувший первый диск "АукцЫона". Толстое стекло некогда подсвечника, теперь -- пепельницы, толстое и синее, когда вещь имеет больше материи, чем пустоты -- она правильная вещь. Все правильные вещи утонут от великого потопа, всплывёт всякий мусор, канализационные воды покроют поверхность великих вод, только люди с каменными сердцами останутся неподвижными жителями подводных городов. Камень лежачий, камень краеугольный, камень синий, кремень, кремний, мрамор, гранит, в правильном камне всегда имеется звук "р", английский камень гладкий и хрупкий, французский камень шершавый, немецкий камень ещё более шершавый, камень, который невозможно поднять, камень, который превращает в камень всё, что до него дотронется (такой камень называется философским камнем и часто попадается археологам во время раскопок), камень, который достают из-за пазухи (его называют "сердце"), камни, которыми забивают насмерть (их называют "глаза"), камни, которые кладут на могилу (их называют "память").

гейде

part2

Одним из возможных выходов представляется обращение к нулевой степени письма, бесстрастной фиксации мелких бытовых событий, отсылающих к незаданной, но предполагаемой реальности, вслушиванию в "гул бытия". Выход привлекателен тем, что не требует вообще никаких стилистических или синтаксических усилий, смены ракурса, динамики -- достаточно зафиксировать камеру в каком-либо положении, и она, в свою очередь, будет фиксировать то, что мы привыкли считать вещами. Осуществляется этот проект легко, а употреблять его скучно. Зато его преимущество в том, что, в силу своей разреженности и прозрачности он легко препарируется и является отличным материалом для филологического или иного анализа, при необходимости можно привить к нему любую историко-филологическую составляющую, которая легко принимается им благодаря отсутствию противодействующей компоненты. Отсутствие опосредующих пластов плюс отсутствие внутренней дифференциации делают текст дистиллированным и абсолютно безвредным. Правда, я слышал, что если в течение десяти дней пить исключительно дистиллированную воду, то это может повлечь за собой летальный исход -- кажется, вследствие сердечной недостаточности. Но это так, это всё метафорика.
Гораздо хуже исходная культура относится к герметичным образованиям, расположившимся на её собственной территории, употребляющим её собственные лексические единицы в своих целях и по своему усмотрению, наконец, неумолимо воспроизводящим её, исходной культуры, ценности в своём понимании. Опосредующие культурные пласты в этом случае так же либо отсутствуют, либо исчезающе тонки (напротив, естественные науки в их прикладном аспекте пользуются авторитетом), но внутренняя дифференцированность и ритуализированность весьма высока. Субкультура присваивает себе право, о котором исходная культура не всегда и помыслить не может -- право на создание ритуала и создание языка. Такие прерогативы оставляет за собой только тоталитарная (или авторитарная) культура, вместе с правом на жизнь отдельного индивида. Но и те культуры, в которых декларируется право человека на жизнь, с большим подозрением относятся к его праву на смерть (которое, однако, было бы логично считать неотъемлемой составляющей права на жизнь), в т.ч. на эвтаназию. Впрочем, я впадаю в дешёвую публицистику, хватит. Вот вам в качестве эпилога:

"-- Глюк, не глюк, какая на хуй разница, если все одинаково видят?! --
Выплевывая каждый звук пролаял Шантор Червиц"

"Но ведь какая штука, спроси любого ублюдка на улице, что бы он
предпочел: жить долго, но скучно, или коротко, но радостно? И он выберет
последнее. Ну да, не все. Но большинство!"

" Но это именно вы создали мир, из которого хочется уйти навсегда и как
можно скорее!"

анплаггд

анплаггд, совсем анплаггд, где-то непременно должна быть кнопка, потому что нельзя же так до бесконечности, в первый раз в жизни я сам себя отключил, когда умирал мой дед, умирал часов шесть, приехала скорая и сказала: часов шесть проживёт, столько и прожил, всё это время он тихо стонал, я должен был вести себя как настоящий мужчина, разумеется, я должен был шесть часов ожидать совершенно неизбежной смерти, но я никогда не был настоящим мужчиной, я вообще никогда не был чем-то настоящим, я выпил весь имевшийся на кухне и премерзкий ликёр, с полбутылки, лёг на раскладушку и отключился, включился только в шесть часов утра, когда дед совсем умер, меня спросили: как же так, разве можно, только я никогда не был настоящим и ответил: можно, я не настоящий и смерть не придёт никогда, потому что душа, как вы понимаете, непротяженна и бессмертна, это и есть самое страшное -- что она бессмертна, и если вы даже решите когда-нибудь стать совершенно анплаггд, то у вас ничего не получится, она заставляет тело мерцать и иметься на ощупь, пока ей не надоест, но даже если ей надоест, она никогда не может заставить небыть себя саму, значит, страдания вечны? да, страдания вечны, в слове "страдания" прячется слово "да", и слово "ад", но и слово "дар" в нём прячется тоже, неужели я настоящий\\и когда-нибудь смерть придёт? нет, в том-то и штука, ты не настоящий и смерть к тебе не придёт, только настоящие вещи распадаются и уходят навсегда, а ты -- ложь, фальшивый инструмент для изготовления тараканов в чужую голову, когда я в первый раз отключился, я продолжал видеть вертящийся потолок и слышать тихие стоны умирающего деда, как мог бы их слышать пол, шкаф, вытертое ковровое покрытие, тогда я почти приблизился к механическому восприятию, каким могла бы обладать мебель, а те, другие, настоящие -- они бодрствовали у изголовья, у изножья, у самого устья смерти, они никогда не читали этого, но точно знали: страданье всегда или недостаточно сильно, или недостаточно длительно, они умели умирать и в этом была их правота, они и умирали, как плод умирает в землю, как зверь умирает в землю, как всё умирает в землю, пока существует земля, ты ищешь простого пути в тёмной комнате, загромождённой предметами, где вовсе нет никакого пути, зачем ты ищешь простого пути, ненастоящая вещь? Злой человек, жалкий человек, тебе кажется, что где-то непременно должна быть кнопка, но ты никогда в неё не попадёшь, потому что она не имеет протяжённости, не имеет веса, не имеет смерти, потому что ни один человек не сможет попасть ножом в нож, если у него только один нож, хуже того -- этот нож он сам.
Перестаёшь понимать самые простые вещи, перестаёшь понимать пепельницы, сигареты, диски, перестаёшь понимать парижскую чайную подставочку с муленружем, перестаёшь понимать собственные руки, особенно левую, но при этом ни на секунду не перестаёшь помнить, снова хочется стать анплаггд, совсем анплаггд, вы понимаете, почему я пишу именно такое слово? Потому что в слово "отключиться", например, вложен ключ, который ни черта не отпирает. Потому что "где-то я читал, земля не просто перестанет существовать, а исчезнет, как привидение, если из мира вдруг пропадёт электричество". Потому что человек играет себе всю жизнь на электрогитаре, а потом вдруг записывает акустический альбом и называет его "анплаггд". Потому что мир, который днём освещается солнцем, а ночью -- луной или ничем, утрачен и в наших окнах всегда горит свет, но это снова свет мертвецкого фонаря. Простые вещи, совсем простые вещи перестают что-то значить в моих руках, бумага выпадает в автобусную грязь, ручка выписывает пьяные каракули, как будто моя правая рука -- это моя левая рука, у меня не осталось ни одного предмета одежды, не прожжённого сигаретой, и, кажется, ни одной не прожжённой части тела. Кариес головного мозга, ночами мой мозг сшивает Ростов, Сергиев, Нижний, Киев в одну непрочную и неходибельную местность, которую можно или есть полным ртом или над ней летать, но там полно мертвецов, которых я когда-то знал, я ухожу в сон, а прихожу в ещё одну жизнь, где что язык, что ноги заплетаются в мой непроходимый почерк, я уже точно знаю, что никогда не буду анплаггд, что ключ в слове "отключиться" ничего не открывает именно потому, что нигде нет никакого замка к нему, вечерами кузнец делал симпатичные, но совершенно ни для чего не предназначенные вещи -- ключ, которым ничего не возможно открыть, железное сердце, которое требуется каждый час заводить двойным поворотом винта, ещё одно железное сердце, вдвое меньше, которое вкладывается в первое, но его нужно заводить каждые полчаса, зачем ты всё это делаешь, кузнец? Самая обидная смерть -- от перитонита вследствие воспаления аппендикса, потому что аппендикс ни для чего не нужен. Другая самая обидная смерть -- когда пытаются разъединить сиамских близнецов, один из которых находится внутри другого. Третья самая обидная смерть -- тут я представляю вам свободу выбирать.

гейде

жжение

зажигая свет в чужих потьмах, заживляя рану собственной правоты -- всё равно остаёшься как есть, и чем дальше, тем страннее, так -- страннее, не страшнее, глаза привыкают к тьме, но это не значит, что из тьмы выдвигаются предметы, просто глаза привыкают к слепоте, из которой не выдвигается ничего.
играешься связкой собственных предвосхищений, о которых точно знаешь, что они -- не силок, в который может попасться кто-то другой, что они -- всего лишь силок, в который ты сам счастливо не попал и теперь можешь идти куда хочешь, если ты ещё чего-нибудь хочешь.
было время -- сидя перед окном, перед компом (старый ещё, с Лексиконом и защитным экраном, который было бы приятно проткнуть и послушать звук) -- не хотелось вовсе ничего, ну хоть бы малости какой, лимончика, там, или поставить пластинку-да-не-на-что -- так нет, вовсе ничего, только трепыхалась в пересохшей глотке снулая рыбёшка: захотеть бы хоть чего-нибудь. Стоит об этом вспомнить, как всякое неисполненное желание преисполняется животворного смысла, тогда говоришь: пусть тебя не будет, никогда не будет, человек, вещь, обстоятельство, потому что я ещё способен желать, а значит своим желанием вдвигаю глубину в мир передо мной, который начал было рассыпаться от своей плоскости и плотности, а теперь снова мерцает.
если поставить друг напротив друга два зеркала и заглянуть в них, то увидишь чёрта. Мои дед и бабушка всю жизнь глядели друг другу в глаза и, в конце концов, кто-то из них увидел там меня как побочный оптический эффект. Они радовались всем своим внукам, радовались и мне, потому что в те времена веру принято было использовать в других целях. Всё, что я умею делать -- баловаться метафорами, то бишь, переносить с места на место что-то, что и названия не имеет, может быть, не имеет и формы (не говоря уже о материи), проявляющееся только в движении, хвать -- и расходятся круги, так называемые волны, или просто чепуха, лёгонькое слово, поэтому нести чепуху можно очень далеко, но свет, знаете ли, точно такая же чепуха, нести свет безумно легко, только нужно делать это очень быстро, а только донесёшь -- и он уже разламывается, отскакивает, проникает насквозь, но бывают вещи и слова совсем прозрачные, а сквозь них всё равно ничего не видно, говорят, в небе есть чёрные дыры, но вы ведь знаете, конечно, знаете, что там есть белые дыры, много-много белых дыр, вы называете их звёздами и после этого думаете, что они действительно какая-то вещь, а звёзд нет, вовсе нет, просто мы всё делаем медленно, очень медленно, а они -- наоборот, быстро, очень быстро, пока они опишут наши убогие контуры горящей головнёй, мы успеваем поверить, что у нас есть какие-то тела, а они повертели-повертели и отняли головню, побежали выписывать где-то в другом месте, а мы говорим: болезнь, смерть, а мы плачем и верим, что наши слёзы -- вода и соль, хотя и вода, и соль -- такой же огонь, как всё остальное. Почему же мы не чувствуем жжения? Нет, право же, мы чувствуем жжение.

гейде.
Жестокое возмездие меня сегодня постигло -- ноутбук отказался читать диск А. Пришлось перепечатывать вручную написанное в ночи письмо. Со свойственным мне идиотским стремлением искать причинно-следственные связи там, где их нет и не может быть, я воспринял данное происшествие указанием на то, что мой аутизм достиг критического предела и нужно срочно что-то предпринять. Потому что дисковод на сидируме я уже сломал. Еще немного -- и опущусь до бумажной почты. Лучше всего -- с голубями. Голуби такие: два сереньких, один рыженький и один -- совсем никакой, а меня будут звать Абель Тиффож, в просторечии -- Огр, огромный, Огрессивный...

Сбои на кабельном телевидении. Звук быстрее света. Истрепал себе нервы, пытаясь посмотреть в таком режиме передачу про транссексуалов. Транссексуалы замирали и каменели губами, в то время как слова слетали с их губ, как будто ничего не произошло. Они были хороши, но все – женщины. Потому что – и не взирая на всеобщую либеральность – ни один мужчина-из-женщины заявлять о своём происхождении никогда не станет.
А сейчас идёт семинар по социальной философии. Понятие «габитус» -- инкорпорированная социальность -- восходит к аристотелевскому термину, означающему: «признак, который трудно изменить». Мда.
Ортопедия. Пластинки для выправления зубов. Операция «подсечение уздечки» -- чтобы «рр» выговаривать. Моему брату зачем-то сделали. Выпрямление. По латински erectio. А по-моему совершенно не эротично.
В некоем очень южном племени жители обрубают себе по одной фаланге каждый раз, когда умирает близкий человек («Вокруг света», давно).
Drawning by Numbers
У нас с этим в свое время было сложнее. Всякий раз, поссорившись, кто-то из нас говорил: вообрази, сколько нервных клеток погибло у меня сейчас! А они не восстанавливаются… (прибл. 1990 г.) Никто из нас никогда не видел ни одной нервной клетки, естественно. Это тебе не фаланги рубить.
А теперь говорим по-другому: серотонин не связывается. Хотя никто из нас в глаза не видел серотонина. В постмодерную эпоху кроме «записей на теле» делают жидким по жидкому записи в мозгу. Человек стоит над не очень глубоким блюдом и льет масляные краски различных цветов и густоты (видели такую живописную технику в какой-то передаче). И осторожно колышет блюдо, пытаясь направить течение краски. Горячая эмаль. Холодный баттик. Тепловая смерть вселенной в итоге.
А может и не тепловая смерть, а просто радикализация исламских движений + доминантность генов, ответственных за темную окраску всего минус рецессивность генов, отвечающих за светлую. Плюс запрет на контроль над рождаемостью в традиционных обществах при культивировании оного в обществе постмодерна. Хотя лично мне больше импонирует тепловая смерть. Типа так не доставайся же ты никому (обращение м.гейде к жизни на земле).
М.Г.

Апдейт в лонг-лист "10 ёбнутых женщин":
Т. Тыквер. Принцесса и воин. (Франка Потенте).
А. Коллек. Еда и женщины на скорую руку. (Анна Томсон).
Б. Блие. Вальсирующие. (Изабель Юппер, Миу-Миу, Жанна Моро).
О. Стоун. Прирожденные убийцы. (Джульетт Льюис).
К. Биггелоу. Странные дни. (Джульетт Льюис).
Ж.-Ж. Анно. Любовник. (Джейн Марч).
Б. Бертолуччи. Ускользающая красота. (Л. Тайлер).
к&м

Latest Month

April 2014
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow