?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: медицина

Рассказать их нельзя, их можно знать с детства, когда видишь, как ведут себя другие и делаешь так же. Но слов для этого не придумали. Это специально. Если бы были слова, то чужой мог бы их подслушать и запомнить. Они послужили бы пропуском. Но это разрушило бы сообщество изнутри. Оно бы перестало воспроизводить себя и начало производить что-то другое. Как если бы вирус внедрился в тело животного, и оно стало бы рождать уродливое потомство, непохожее на родителей. Поэтому их принципы существования остаются неизъяснёнными. Там много поэтов. Тех, кто умеет описывать неизъяснённое окольным путём, не называя по именам. Но тем, к кому поэты обращают свои песни, уже знают, о чём они, и согласно кивают. Стороннему же наблюдателю эти песни представляются пустым набором звуков, вроде стрёкота цикад. Когда наблюдатель со стороны приступает к описанию, он даёт неизъяснённому имена, чтобы сообщение по ту сторону могло быть прочитано. Неизъяснённое сопротивляется именам. Имена слишком грубы, они замутняют смысл неизъяснённого, сводят его к чему-то крайне примитивному и противному их существованию. Когда такие имена просачиваются в их язык, то он начинает болеть, портиться, делается непригодным для того, чтобы на нём разговаривали. И в этот момент происходит удивительное: всё внезапно замолкает, как будто в лесу, в жаркий день вдруг разом смолкли цикады. Они движутся молча, как рыбы. Слышны только естественные звуки, сделавшиеся вдруг необычайно чёткими. Точно сами вещи вдруг взяли слово. Точно люди отошли в сторону, предоставив самим вещам свидетельствовать о себе и о них. Этот карантин может длиться долго, очень долго. В идеале -- до тех пор, пока наблюдатель, изнурённый ожиданием, отступится. Или сам, утратив дар речи, превратится в одну из вещей. За это время язык очистится, почти как после ангины. Если наблюдатель упорствует и никуда не девается, то происходит так: они начинают оплетать его пеленой слов. Как если бы он сам был одной из неизъяснимых вещей, для которых не существует имён и о нём можно было петь. Как песчинка, застрявшая в складках моллюска, наблюдатель раздражает язык, заставляя его выделять пение, и, весь пеленой этого пения опутанный, делается чем-то вроде мифологического персонажа. И если внимательно присмотреться к их мифологии, то выяснится, что она вся, в общем-то, из таких наблюдателей и состоит. Во всяком случае, наиболее событийно насыщенная часть. Хотя черты их стираются до неузнаваемости и они давно потеряли сходство с самими собой. И вот это знание, скрываемое языком от себя же самого, и есть одна из самых неизъяснимых и неудобосказуемых вещей, малейший намёк на которую вгоняет их в краску. Ведь тогда получается, что и они здесь были не всегда. И они сами, выходит, откуда-то пришли изначально. Как наблюдатели. Когда наблюдать было нечего. А потом стало чего. Неприятно и странно от такой мысли.
За несколько дней до смерти А. сообщила о том, что посещала какое-то общество, где читают лекции об окончательном устройстве мироздания. Показала мне распечатки из Книги-в-Которой-Все-Ответы, сообщила, что всем предлагается приобрести ксерокс этой книги за две тысячи рублей, я проглядел распечатки мельком, сказал, что это секта и что ей больше не надо туда ходить. Теперь вот, разбирая вещи в её комнате, нашёл эти самые распечатки. Это было вот что: http://www.dkb-mevlana.org.tr/Russian.pdf. А вот форум, на котором обсуждается данная тема: http://www.cirota.ru/forum/view.php?subj=28589. Конечная цель: переход к световому (золотому) телу и бессмертию, стало быть.

Конечно, А. всегда была психически тяжело больным человеком и нередко высказывала суицидальные мысли. Но до сих пор это заканчивалось тем, что я уговаривал её принять таблетки и сходить в стационар. В этот же раз ничего такого не было, она ничего не говорила.

Вряд ли, конечно, за одну лекцию можно уговорить кого-то, пусть даже и больного шизофренией, перейти к световому золотому телу, и всё же...

==

Адепты должны переписывать Истину от руки в тетрадь, это объясняет тот поначалу не вполне понятный мне факт, что среди вещей оказался пакет с четырьмя толстыми общими тетрадями, пачка простых гелевых ручек и одна ручка подороже, с пером и несколькими десятками запасных баллонов с чернилами.

Mar. 27th, 2013

Луна в небе круглая, ненадкусанная. Лицо луны глумливо. От её наглой ухмылки звери внутри сердятся, рвутся наружу. Когда звери сердятся, нужно принять таблетку. Беру две, осторожничаю. От двух таблеток звери не утихают, но движения их замедленны, словно в рапиде. Можно смотреть внутрь себя, как в аквариум. А если смотреть наружу, то движения окружающего мира происходят своим чередом, но смысл этих движений ускользает от сознания и так же недоступен, как, например, смысл ритуальных танцев какого-то совершенно неизвестного и неизученного народа. Ещё они походят на воспоминания первых лет жизни, отчётливые, но обрывчатые и совершенно непонятные. Стараюсь не смотреть на лица в это время. Нет вещи страшнее, чем человеческое лицо в режиме восприятия, который исключает распознавание лиц.
Пальцы: стыд

Всю жизнь G стыдился своих пальцев. Длинные, искривлённые, с деформированными суставами, причудливо топорщившимися, точно бороздки ключа, или, пожалуй, отмычки, так что волей-неволей задавались вопросом: для каких таких скважин эти инструменты могли быть предназначены, потому что человеческие решения -- для того, чтобы держать, допустим, вилку, или крутить, положим, баранку, или починять электроприборы -- пасовали перед столь затейливой резьбой, да вдобавок желтоватые толстые ногти, на каждом пальце -- своей особенной, неповторяемой формы, покрытые бледно-розовыми пятнышками какой-то болезни, только добавляли интриги. G пальцы свои ненавидел и, по-правде говоря, очень неумело ими орудовал, вечно что-нибудь роняя, понятие "щепоть" для него было чем-то в высшей степени отвлечённым. Это, опять-таки, наводило на мысли: если с простыми вещами пальцы сладить не могут, стало быть, есть у них какое-то потайное занятие, в котором они профи -- а допустить, что они попросту бессмысленный курьёз, неостроумная шутка природы, было бы как-то скучно. Так и жил G -- с пальцами и стыдом, и этот последний, как зловредный грибок, не удовлетворившись одними только пальцами, сполз на кисти, потом взобрался до предплечий, наконец всего G уже окутал своим бледным лишаём, так что если бы теперь взяли и искоренили очаг заражения, откромсав негодные кисти и каким-то хирургическим чудом приделали G руки Паганини, это ничего уже не могло бы исправить в его судьбе. Так что, повторяем, G жил с пальцами и со стыдом, и этим последним владел ничуть не лучше, чем пальцами, не умел, прямо скажем, вставить его к месту, когда бы это могло (а мы знаем, что и так бывает, да притом гораздо чаще, чем кажется) сыграть ему на руку, сойти за милую застенчивость или пиетет перед вышестоящим лицом, или робость перед красотой -- словом, хоть за что-нибудь благопристойное. Но G стыд свой влачил безо всякого смысла, так что даже и за высокомерного выскочку его принимали не раз, или просто за тихого шизофреника, и это, в свою очередь, вызывало новую вспышку стыда, от которого он уже и научился получать поистине сладострастные ощущения. Но чаще стыд настигал его там, куда ему, кажется, не должно было быть хода -- туда, где G совершенно один и, стало быть, нет никого, перед кем мог бы он устыдиться. Если бы существовал Бог или какое-то иное проявление потустороннего мира, можно было бы, пожалуй, сказать, что стыд G по сути своей адамов стыд, по какой-то случайности сосредоточившийся именно на пальцах. Но нет, ни во что такое G с роду не верил, чувствовал, однако, что за ним следят -- тайно, то есть, без всякого права, и от этого только хуже. Кажется, почему хуже-то? Одно -- если всемогущий демиург, которого одной гримасы отвращения достаточно, чтобы стереть G со всеми его пальцами с лица земли -- а тут какая-то мелочь, вроде мальчишки, от нечего делать вызванивающего по незнакомым номерам, вроде глухого соседа, который от скуки то и дело заглядывает в дверной глазок -- не пройдёт ли кто. И вот перед этакой-то дрянью G стыдно за свои пальцы, вот, я вам скажу, полная мера стыда, которой только может удостоиться человек в этой жизни, потому что уже и мальчишка, и глухой сосед, и просто муха, вьющаяся над лужицей крови, натёкшей с куска печёнки -- достаточные свидетели. Приятель G, если вообразить, что у него действительно мог быть кто-то, находивший в нём нечто приятное, евангелист или что-то в этом роде, G никогда не вникал в конфессиональные тонкости, говорил ему неоднократно: "глупо с твоей стороны, друг мой, стыдиться своих пальцев. Бог любит тебя таким, как ты есть, с пальцами и всеми прочими странностями. Стыдился бы ты лучше того, чего и впрямь стоило бы -- например, того, что постоянно лжёшь и избегаешь человеческого общества". Ничего не понимал евангелист в человеческой природе и лучше бы вовсе провалился в тар-тарары, проповедовать бесам. Лгал G и впрямь, несколько чаще, чем это было необходимо, но разве не в этом одном только и было его спасение? Разве вдохновение, с которым он сопрягал слова и выплясывал мир, дивный новый мир, в который, как он прекрасно знал или предчувствовал, ему с его чёртовыми пальцами ход заказан -- разве этот мир не стоил, как минимум, полдника и сердечного прощания? Мы не берёмся ответить на этот вопрос однозначно, этот вопрос для нас самих пока покрыт мраком.
Друзья! Что-то в последнее время я стал сильно метеозависим, что проявляется, в частности, в головной боли. Раньше от этого помогала волшебная таблетка анальгина, но, видимо, привык и даже на три таблетки совершенно не реагирую. Различные варианты аспирина и парацетомола тоже не помогают. Что бы вы посоветовали?

UPD Не, ну я фигею, все комменты валятся в спам, очевидно, поскольку там упоминаются названия таблеток. Дорогой интернет, а можно я сам буду решать, что спам, а что не спам?
"...у шизофреника зачастую выстраиваются своеобразные отношения с текстом: он в него "проваливается" (наподобие того, как люди, страдающие синдромом Стендаля "проваливаются" в картины), или, если взглянуть с другого ракурса, текст "набрасывается" на сознание шизофреника, разъедая его шаткую систему границ и представлений о мире, истинность которых проблематична для него самого: он не ищет истины, он ищет прибежища. Мир "как он есть", неопосредованный никакими представлениями, не является для него нейтральной хаотической массой -- эта масса всегда заряжена и крайне враждебна, поэтому нуждается в некотором нарративе, который мог бы обеспечить ей пристойную, терпимую организацию. Нарратив, объясняющий мир, каким бы причудливо-неудобоваримым он не выглядел со стороны неискушённого шизофренией наблюдателя, всё же служит удобным и привычным буфером, отделяющим кишение того, что мы привыкли называть "вещами", от сознания ш. Он никогда не ощущает себя частью мира, но всегда лишь инородным телом, постоянно отторгаемым и постоянно атакуемым. Вторжение любого другого нарратива чревато крушением этой хрупкой, негибкой понятийной клетки, защищающее сознание, как бы лишённое кожи, оболочки, порога: в том месте, где ваше сознание переступает через некоторую границу, не снимая её, как бы из любопытства, сознание ш. абсолютно пассивно, незащищено и полностью подготовлено для того, чтобы быть расщеплённым и превращённым. Ш. можно сравнить с человеком, обладающим абсолютно прямым позвоночником, так что каждый сделанный им шаг вызывает лёгкое сотрясение мозга -- поэтому он крайне осторожен в передвижениях. Апатия, в которую рано или поздно он впадает, есть ни что иное, как некоторая выработанность, невозможность дальнейшей перетряски, безразличие к каким бы то ни было средствам выражения..."
Страх, который пропитал наши ткани, страх, который обрамляет наши пробуждения, караулит наш сон, преследует нас, как самая верная нянька -- не стоит ли он того, чтоб воздать ему честь, чтобы возвеличить его, преумножить и подарить как дурную болезнь наследующим нам? Ткани наши пропитаны страхом и чураются нас самих, мы меньше, чем могли бы стать, не будь у нас тел. Мы страшимся вещей: они, бог видит, нас переживут. Нас переживёт и трамвайный билет. Хочется быть старше, умней и медлительней трамвайного билета. Не получается. Как правило. Это самое правило, возведённое в закон, стало для нас бедствием. Были бы мы как дети, но дети, право слово, докучливый народец. Были бы мы как взрослые -- мы бы сами всё разрулили, но не дано.

May. 8th, 2011

Человек переводит "Границы медицины. Медицинская Немезида" Иллича. Перевел уже главу "Истребление боли"

http://natashav.livejournal.com/312434.html
http://natashav.livejournal.com/313360.html
http://natashav.livejournal.com/315032.html

via [info]ivanov_petrov 
Вошёл, сутулый такой, весь как будто собранный из детского конструктора "Тело человека", причём набор был с брачком, так что коленей и локтей оказалось чуть больше предусмотренного. проф. Т. вспомнил кстати из Эмпедокла: прежде органы людей и животных существовали сами по себе, как отдельные организмы, а после для каких-то своих целей объединились. Как попало, по принципу случайной комбинации, как же они в итоге оказались на своих местах? А это вот в итоге и начали называть "на своих местах", попривыкнув. Вошедший молодой человек был сотворён точно по Эмпедоклу, во всяком случае, производил именно такое впечатление.
-- Рассказывайте. Садитесь.

Молодой человек в точности последовал полученной инструкции, то есть сперва рассказал, и только потом уселся на краешек стула, рассказ, впрочем, был недолог:
-- Слышу голоса.

молодой человек на слова был явно скуп, считал, например, что форма глагола избавляет от необходимости употреблять личные местоимения.

-- Вот как. Очень интересно. -- (профессору было ни разу не интересно). -- И что они вам говорят?

-- Говорят нехорошее. -- молодой человек был верен себе.

-- Поотрудитесь объяснить. Что такого нехорошего они вам говорят?

-- Говорят, что должен сделать одну вещь.

"Так мы до Страшного суда не закончим", подумал профессор. У него ещё было одно дело, с которым следовало разобраться как можно скорей, и другое, которое срочности не требовало, но было приятным. Он откашлялся, потому что думал, будто это придаёт людям внушительности, а ещё потому, что в горле скопилась мокрота.

-- Какую вещь?

-- Должен уничтожить одно существо.

-- Это уже интересней. Какое существо?

-- Неважно какое. Важно, что одно.

-- Человеческое?

-- Не обязательно. Собаку. Насекомое. Ребёнка. Вас. Себя. Не важно. Любое живое существо.

Тут профессору впервые за день стало интересно. Логика голосов была ему неясна.

-- И какой в этом смысл?

молодой человек из конструктора оживился:

-- стало очень много вещей. новое появляется, когда старое не успевает умереть. мир теснится и сплющивается.

-- вот как? я так слышал наоборот -- что мир разлетается.

-- разлетается? Чёрта с два он разлетается. Вещи стали тонкими, очень тонкими, сквозь них уже можно видеть. Всё помещается на острие иглы. Там, на острие иглы может разлетаться сколько угодно.

-- и что в этом плохого, разрешите узнать?

-- что плохого? скажу, что плохого. воткнут в подушечку для булавок, узнаете, что плохого.

профессору снова стало скучно. Он взглянул на девственно-чистую карту пациента, машинально отметил его возраст и род занятий и приготовился назначать препарат. Вдруг пациент придвинулся близко-близко, так что стал слышен дух дрянных сигарет непопулярной марки из его рта, клетчатой шерсти, лимонного мыла и бог знает чего ещё, вплоть до съеденной на обед полупереварившейся полукотлеты, и поинтересовался с какой-то детской доверчивостью в голосе:

-- а если ничего не получится, кого выбрать?

-- что не получится?

-- с этой затеей с лечением. никогда не доверял. может не получиться. Кого тогда выбрать? Вы бы кого выбрали?

-- а вы их не слушайте, да и всё. Говорят и говорят. Мало ли кто что говорит, вы же не всё делаете.

-- Всё, -- грустно сказал молодой человек, -- всё делаю.

И глаза его, большие, скользкие, с желтоватыми точками, испещрившими синевато-серую радужку, помутнели, как два зеркальца, приложенного к губам спящего.

May. 21st, 2008

я завидую болельщикам. завидую белой завистью, белей не бывает.
такие взрывы эмоций. без излишней нагрузки на печень. без риска венерических заболеваний. без угрозы психических расстройств.
их вены чисты, как мел.  их печень гладка и слезлива, как новорожденный ягнёнок. кора их надпочечников вырабатывает адреналин согласно мере и закону броска мяча, попадающего, либо не попадающего в некоторую условную цель. их вопли восторга или разочарования заставляют меня хрустеть суставами и ходить туда-сюда вперёд по комнате с удвоенной силой. как взбесившийся маятник, придумавший, будто время течёт неодинаково -- и время течёт неодинаково.

иногда мне хочется, чтобы они меня инфицировали этой своей болезнью. чтобы я тоже ждал назначенного дня и часа, предвкушал, ожидал, трепетал, включал, наконец, телевизор и, прилепившись к нему намертво, жил бы одним гипоталамусом, вздрагивая и рассеиваясь от малейшего движения, схваченного экраном. увы, не судьба.

не судьба.
иммунитет.

а между тем

мы никогда не сталкиваемся с вещами, а только с застигнутыми врасплох процессами. в то время, как мы пытаемся их как-то опознать и классифицировать, те успевают перегруппироваться и изменить вектор. это следует принимать как некоторую неизбежность.

*
давно хотел завести себе второе тело, чтобы инкорпорировать в него некоторые сегменты собственной личности, вносившие диссонанс в общий фон. однажды это ему удалось. дополнительное тело, немытое, с провалившимися глазами и всегда воспалёнными слизистыми оболочками, носилось по спальным районам, как больной бубенчик, ввязывалось в уличные драки, клянчило у прохожих мелочь и привлекало к себе ненужное в таких случаях внимание правоохранительных органов. в конце концов оказалось за решёткой и он даже носил телу передачи, потому что успел к нему привязаться, голос крови, что ли, и потом в нём было что-то трогательное, с тонами тёмных ягод и коры дуба, нежный щенячий запах голубоватого подбрюшья, отсутствие всего того, что почёл за лучшее оставить для себя самого себя самого не другого а этого вот самого, вполне с разных сторон безукоризненного для продажи или передачи по наследству
...они дружат несколько лет, с тех пор, как лежали в одной палате в психиатрической клинике. У Х. вторая группа третьей степени по инвалидности, у У. -- первой степени. Поэтому у У. статус как бы выше. И пенсия на несколько сотен рублей больше. Х. попроще, у неё никогда не было эпилептических припадков и она как бы должна завидовать, хотя чему тут завидовать. У. её третирует как существо низшее и подчинённое. Она звонит и требует, чтобы Х. непременно пела на концерте в больнице в честь международного женского дня, Х отказывается. Говорит, что у неё голоса нет, но У. настаивает. Х. подрабатывает курьером и скрывает это, чтобы не отобрали инвалидность, У. ничего не делает. Она играет на аккордеоне. Услышав её голос в телефонной трубке можно предположить, что нижняя челюсть у неё заходит далеко вперёд верхней, но это не соответствует действительности.

по воскресеньям они встречаются и идут гулять в парк, или исследуют новый магазин сниженных цен, обнаруженный У.. Х. многое может порассказать -- она по курьерским делам бывает и в Бирюлёво, и в Тёплом стане, даже в Королёве. Зато у У. бывает личная жизнь. Им обеим уже хорошо за пятьдесят.

пользуясь своим авторитетом, У. иногда продаёт Х. некоторые ненужные вещи. Квартира Х. медленно, однако неуклонно заполняется ненужными У. вещами.

ранней весной можно наблюдать, как они медленно, аккуратно разрывают по заасфальтированному пунктиру холодноватый искусственный воздух.

текущее чтение

В.Х.кандинский О псевдогаллюцинациях

в частности замечательное описание явления, впоследствие известного как синдром Кандинского-Клерамбо:

длинная цитатаCollapse )

примечательно то, что ощущения не просто насильственным путём вызываются в галлюцинирующем субъекте, а искусственно вызываются "преследователями" у себя самих или друг у друга и лишь потом транслируются. "Токисты" царапают, щекочут и прижигают свою кожу, распаляют своё воображение, иннервируют свой язык, пугают друг друга и провоцируют на спонтанные реакции для того, чтобы впоследствии внедрить их в сознание галлюцинирующего субъекта. Когда они засыпают, субъект тоже оказывается вынужденным заснуть. Фактически, они постоянно производят иллюзорное, полигоном для испытания которого оказывается галлюцинирующий, но для того, чтобы состояться как иллюзия, ощущение должно сперва быть пережитым как "действительное". Где-то должен находиться источник "истинных" восприятий, но "истинность" этих восприятий также условна: сами восприятия "истинны", однако вызваны "искусственным" путём. Эта двойная искусственность восприятий, мучительная как для галлюцинирующего, так и для "истинных" субъектов, кажется чем-то удивительно знакомым: для того, чтобы мы могли нечто пережить, это прежде должен опробовать на себе и транслировать кто-то другой. Неопосредованное, спонтанное, "чистое" восприятие отодвигается в область недосягаемого: здесь не существует обратной связи, нельзя вступить с источником восприятий в отношение взаимодействия или обмена.

личное

вчера я впервый раз в текущем году вышел из дома -- не стоит объяснять, за чем именно: те, кто меня знает, сами могут догадаться, но суть не в этом. Суть в том, что после столь длительного воздержания от внешнего мира естественно, что всё увиденное там на автомате воспринималось мною как некий знак свыше. И первое, что мне бросилось в глаза, как только я спустился на лифте и оказался на первом этаже было небольшое кучерявое растеньице, выставленное в промозглом подъезде на перекрестье всех сквозняков. К растеньицу была приложен лист бумаги в клеточку, на котором крупными буквами было написано "ДОКТОР". Я, сами понимаете, не мог оставить это без внимания, ведь в последнее время у меня болит всё. Представьте себе, у вас болит всё, вы неделями сидите дома, а потом выходите -- и нате, пожалуйста, доктор. Вы бы что подумали? Вот и я то же самое.

Остаётся один маленький нюанс -- я понятия не имею, что это за растение. Как его зовут и как им, собственно, лечиться -- жевать, настаивать на коньяке, растирать спину или просто его созерцать. Поэтому решил спросить у вас:

что это за хрень такая?Collapse )
чёрные, точно обожжённые зажигалкой и пепелящиеся по краям розы, небесная стружка, их шипы пропитаны галлюциногеном, от которого кровь разворачивается, оборачивается жидким стеклом, на секунду застывая, чтобы надорвать аорту

в большие чаши наливали нам голубоватое молоко, холодное, точно из груди непорочно зачавшей. глядели, как глиняные берега облизывают и не могут слизнуть солоноватую на вид пенку. так проходило утро, неторопливо, пока ещё можно есть, потому что когда солнце -- солоноватое -- выкатывается бешеным глазом висельника на самую середину, то нельзя есть, нельзя пить, нельзя двигаться, можно только впитывать жар как губка на долгую, долгую, холодную холодную жизнь по возвращении на родину

экое слово смолвилось: родина. Родимое пятно, крошечная меланома, по которой могут опознать сородичи, родимая сорочка, отвратительный красный послед, присохший к вороту. несводимый акцент.

там, в сумерках, когда под мостом пузырится и пузырится, и мы под мостами превращаемся в пену морскую, нетвёрдую, лживую всеми цветами, кровавящуюся пену. там, под мостом сглотнёт нас, не опознав, древняя кистепёрая рыба. узкие кости её схватывают позвонок, как дети хватают игрушку-пустышку и только медленно-медленно костный мозг перетекает по канальцу, думая сам себя

но скалы свёртываются по краям, скрывая там и сям маленькие храмы, сами пустотелые, как позвонки, и в нём Некто сам себя тоже думает при неярком парафиновом свечении, и собираются тоже думать Его, серого до прозрачности, золотистого и никакого. И цветут, не выцветая, написанные по сырому уже не краской, а крошевом, трещинками, точно впрямь живые и у них морщины. Об этом не следует забывать.

в гулком, гулком гроте, вниз костлявыми полулоктями-полуколенями, священнодействуют мыши. гнилушки у них и другая утварь. крошечным стетоскопом жмётся к камню ящерица, слышит, как в подземных пустотах капает вода и что именно говорит другой, нижней воде. всё обрастает мхами, красными, лиловыми, не такими, выпускает хитрые много о себе думающие жгуты. ночь кругом и ночь, только хрустнет, бывало, что-нибудь, охнет, точно чёрт ногу сломил. но на пристани маячки горят, маячки, давно никто на них не живёт, но они зажигаются, словно одушевлены и готовы предоставить убежище.
охренительная история вот тут:

http://ladoga.livejournal.com/646843.html?view=5535931#t5535931

амнезия -- весьма радикальный нейролептик. один, например, так увлёкся, что начал забывать самые простые и необходимые вещи, до смешного доходит: например, хощёт он есть, заходит в магазин, смотрит на полки, переполненные всякой всячиной, только что-то тут не так: это -- не еда, это -- не еда, вот это -- тем более не еда, т.е., где-то должна быть еда, но какова она и где её искать?

или хочет найти работу, это очень просто: везде полным-полно работы, но вот это -- явно не работа, и вон то -- не работа, а та вот -- смех один, а не работа, какая она вообще бывает, работа?

и чувствует себя каким-то персонажем Сэмюэля Беккета, который кто он такой не помнит и даже не помнит, что он не помнит, кто он такой, никогда не любил Сэмюэля Беккета, ни одного его романа даже до середины никогда не мог дочитать, потому что зануда, это он мне, наверное, так мстит.

Apr. 20th, 2007

...и самая абсурдность того, что можно вот так взять и растоптать всю свою жизнь ради, в общем-то, совершенно необязательного и уж в любом случае не срочного действия привела его ум в такое возбуждение, что он с восторгом ухватился за эту возможность

в этот момент произошло переключение шифтера и на его месте оказался ужасный доктор Хайд. Почти физиологическое ощущение токов или внезапной перезагрузки, так что даже мельком пойманное в зеркале заднего вида отражение показалось удивительно знакомым и заговорщицки подмигнуло. В этот момент между ним и отражением заключается сомнительный пакт, согласно условиям которого оно получает право делать всё, что ему, отражению, заблагорассудится, а он сам получает не менее драгоценное право не существовать вовсе.

==

-- дайте, дайте мне ещё два шанса (требовал, не веря)

==

там, где дорога встаёт на дыби, изгибается, чтобы пропустить под собой другую дорогу, там, где колоссальный бетонный цветок непрерывно движется, оставаясь в покое -- там когда-то дома всеми своими глазами были знакомы, но после навеки раззнакомились. Мёртвая ткань города -- места, переставшие значить, места, в которые мы никогда более не попадём, а если попадём -- так не узнаем, как если бы дорожные знаки вдруг сорвались со своих мест, исчезли. С каждым годом ткани этой всё больше, это невозмутимый альцгеймер города, зарастание троп, утрата различия, некоторый слипшийся тошнотворный ком.

==

вот она, хрусткая, переходит в чужие руки, а в твоих остаётся звонкая бряцающая медь: вместо одной, целой -- триста или сколько-то коротеньких чужих жизней-однодневок, бабочек, лишённых ротового отверстия, самой необходимости принимать и отторгать пищу: они валяются поутру на подоконнике, нежный мусор, неверный узор. так мы решили: больше нет нужды в памяти, потому что она об отсутствии, больше нет нужды и в самом отсутствии, есть вздыбленная дорога, увязанная в узел, есть непререкаемый поток разноцветных жестянок, производящих забвение, и пьяное мутное небо, что ластится к земле, выкачивает её отравленную воду.
а препарат "мелаксен", меж тем, реально восстанавливает нормальный суточный режим (для непонимающих, к числу коих ваш покорный сам не так давно принадлежал: "нормальный суточный режим" -- это когда день днём, ночь ночью, утро утром, а вечер вечером, что бы там ни сообщала нам современная французская философия). правда, толку с этого мало -- я как был уёбком, так уёбком и остался, только раньше я был ночным уёбком, а теперь стал дневным и утрешним, но вас это смущать не должно, потому что вы-то не уёбки, ну а если уёбки, то хер с вами, смущайтесь.

короче говоря, препарат "мелаксен" мы всецело рекламируем и пропагандируем. правда, по первому разу от него бывает в голове нехороший нарратив, но этого не следует пугаться (можно подумать, что в обычном состоянии у меня в голове хороший нарратив). Вывороченные наизнанку совы -- это прикольно (мы так думаем). Любви и счастья вам.

http://da.nu/~shohdy/lj/04_-_Sovy-nejnye.mp3
В один прекрасный день открывает м. дверь, а там Иван Григорьев. Какой-нибудь. И как даст долотом в лоб. Я ж тебе говорил, солнышко, не открывай кому попало. Хорошо прожил тот, кто хорошо скрывался. Рене Декарт.

Трудно быть одновременно сыном еврейской Пасхи и однофамильцем оберштурмбанфюрера СС. Лучше бы не было вообще никаких имён, от них одни сюжеты, затасканные, как моё лицо.

Диаманда Галас говорила, что это не она поёт, а мёртвые поют через неё. Это, наверное, правда. Ну, не может быть у одного человека такого голосового диапазона. Тут нужно очень много людей. «Диаманда Галас» значит «алмаз вселенной» и это не псевдоним.

Не говори по ночам с пьяными, не играй в гусарскую рулетку, не кради чеченских красавиц, не будь героем своего времени, это пошло, и война сейчас такая идёт, что воевать на ней стыдно, иди работать санитаром
в Первый Московский Хоспис.
Иди работать пациентом в Первый Московский Хоспис.

Когда говорят слово «Ахилл», то какое слово следующее?
Некоторые говорят – «черепаха»,
А некоторые – «Патрокл»,
А некоторые – «пята»,
А некоторые – «Елена»,
А некоторые ничего не говорят.

Название книжки из переславского магазина: «Мама, почему у меня синдром Дауна?». Действительно, почему? Это тебе не «самоучитель по стриптизу».

Самоучитель по стриптизу. Самоучитель по самоудовлетворению. Самоучитель по самоубийству. Самоучитель по древнегреческому языку. Вот этот последний мне заверните. Потому что всё остальное я и сам могу написать.

Витгенштейн писал, что частный язык – это утопия. По-моему, частный язык – это антиутопия.

Антиутопленники и антиутопленницы. Это уж точно у кого-нибудь было.

Самое ужасное, это когда цели начинают оправдывать средства. Сами оправдывают. Этим целям нужно было бы не в философы записываться, а в адвокаты. Слово «адвокат», видимо, означает «тот, кого призвали». Ну, призвание у него такое.

Всё играете словами, а слова – детям не игрушки. Да нет же, это спички детям не игрушки. Итак, про спички:
«-- Как-то жила я у своей тётки и она меня послала купить каминные спички и забрать из ремонта будильник. Каминные спички – ну, вот такие, здоровые. Иду я домой с этим будильником и спичками, подходит ко мне мужик и спрашивает, который час. Ну, я достаю будильник и говорю: пол шестого. У мужика глаза с пять копеек. Он таращится на этот будильник и говорит: а прикурить у вас не будет? Я говорю: будет, и это будет. И достаю каминные спички. Тут мужик как побежит от меня…»
Ах, Таня, Таня, Танечка…
Врёт, наверное. Но это уже не имеет никакого значения.

Савонарола я
Обееполая.

мг

Mar. 5th, 2004

бедные-несчастные, бедные-несчастные...
ноженьки-то постирали, рученьки-то пообкусали... приехали да и выпили всю жидкость для ингаляций, и весь бальзам биттнера, а проснулись -- и домой, а дома полы помытые, извиняюсь за ненужные подробности, но это же кайф, господа мои, когда полы мытые, в чистой квартире и мысли чистые, а жидкость для ингаляций оченно даже можно пить, между прочим.
там в метро ехал и вижу на чьём-то пакете (не разглядел, давка) надпись: omfortable, и так мне отчего-то страшно сделалось, как будто это вот недостающее "си" есть первый выбитый электрон, а потом пойдёт цепная реакция, и не остановить, все буквы пообсыплются, все гены пообсыплются, весь этот ваш охристо-розовый городок рухнет, как Трансвааль, проезжая на автобусе, хочется сказать, "омнибусе", и это какое-то достоевское слово, не смотря на всю анахроничность такого предположения -- так вот, проезжая на омнибусе, заметил краем глаза вывеску: "Трансвааль", сказал "бы-ллл", ещё раз посмотрел, увидел, что на самом деле "Трансвал", успокоился, в правильном месте сошёл, но с идиотским упорством предпочёл, не взирая даже на чётные номера, идти не по той стороне улицы, потому что, дескать, "этот дом обязан стоять на правой стороне", почему не на левой? Не знаю. Омфотбл. Страшно жить на этом свете, госпожи мои, в нём, как это совершенно справедливо заметил поэт Олейников, отсутствует уют. Мне вдруг хочется раскрасить себе лицо синими и зелёными карандашами, а на шею одеть ошейник с шипами.
Вообще же крайне понравилось в Москве, хотя там и омфотбл, мне понравилось там, в особенности, неисчислимое множество пальм (искусственных, скульптурных, выложенных из светящихся гирлянд, последних очень много оказалось на Чеховской, кстати, вы не знаете, где можно купить теперь тринитротолуолу?), под вашими ногами шахты, три тысячи километров гулкой пустоты, как вам не страшно ходить по этой такой тонкой корочке асфальта, когда в любой момент всё это может провалиться? В первый раз в метро мне стало не то что стрёмно, а омфотбл, ну, думаю, а что страшного-то? Первый раз умирать страшно, потом привыкаешь. Пять лет обучения "искусству умирать", хотите, научу? За умеренную плату? Зато дочитал Братьев Карамазовых: "Непонятное постоянное раздражение, странные слова: "Бернар, эфика" и другие, которых не надо". Вот именно, что "которых не надо". А которых надо-то?
Проиграл К. пари про топор, в тексте: "Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг земли, cам не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и всё", я утверждал, что слова "спутник" там нет, а оно есть, поэтому бутылку вина не получу, а вместо того буду исполнять какое-то и наверняка ужасное желание. Зато слово "омнибус", как выяснили только что, один раз было употреблено Достоевским (Дневник Писателя, 1877 г., сентябрь).
Да, ещё мне выдали ИНН, теперь я исчислен, взвешен и разделён.
Другая прелестная деталь: в сладкую пору ректорства Невзлина будто бы шла речь о соображении нам жилья в Мск, а мы и не знали. Нефть ушла от наааас... лЯ-ля-ля-ля-лЯ-ля... Грустно это. Одно радует -- раздвижные двери в мажорных книжных. Не то чтобы это эротично, и не то чтобы это действовало на моё воспалённое самолюбие неким бальзамом, но почему-то я млею и сомлеваю от раздвижных дверей. Особенно если за ними расположены металлоискатели. А там внутри? А ничего хорошего, купили детские книжки. Я хотел про химию и автомобили, но купили в итоге про самураев и первобытных людей, потому что К. в детях больше понимает. Господи, двери свои раздвинь предо мной и хорошо поставленным голосом возвести: "Станция Комсомольская, переход на кольцевую линию и выход к вокзалам -- Ленинградскому, Ярославскому и Казанскому"

гейде
Третий день не работает почта, а сегодня -- ещё и сеть [вчера еестественно писалось]. Арахна дразнится на расстоянии протянутой недостающей ладони. Потолок на кафедре дал дополнительную, довольно стрёмную терщину. Снятся маленькие ласковые зверюшки. Психотропные препараты, антибиотики и другие радости жизни (превентивное бухло, например). Общность диагноза в наше тяжёлое время -- чуть ли не единственное нормальное основание коммуникаций. Чашка несла-несла в своём чреве терновый венец трещин, не вынесла, выдавилось дно, теперь у нас одна большая чашка на двоих. Чайник я сжёг год назад. Оччень надо обо всём этом писать. "Получается, у писателя, целиком вместившего себя и замкнувшегося во фразе "он посмотрел в окно", нельзя потребовать никакого оправдания самой фразы, потому что для него ничего, кроме неё, не существует" -- Морис Бланшо. Получается, нельзя. Условно говоря -- две стратегии: слова затемняют вещи (ритмом, аллитерацией, синтаксисом, собственным вычурным звучанием) или слова обнажают вещи (и тогда они становятся строгими, неотзывчивыми, лапидарными). Не требуют или требуют внутренней проекции (вот эта комната, она прямоугольна, однако в правом углу выступ стенного шкафа в прихожей образует что-то вроде колонны, это покамест очень просто, но для чего это нужно? Ответ автора: это нужно, чтобы вешать одежду, конечно). Примитивная 3D-игрушка (в этом доме, должно быть, живут герои А., В. и С.). Чуть более навороченная игрушка (в этом подземелье, должно быть, подпрыгивают и мечут ножи герои А'., B.' и C'.). Имитация речи: "Простите, где тот корпус, где рентген делают?" -- "Вот в том здании, пройдёте через охранника и налево". Преодоление инерции языка. Или, напротив, потакание инерции языка. Ньютоновское бесконечное движение, разреженный воздух. Аристотелианский апокатастасис, все вещи заняли свои естественные места. Не-место: острие. Сколько ангелов могут поместиться на острие иглы? Это классический облегчённый вопрос. Может ли что-нибудь поместиться на острие? Это классический восстановленный вопрос, отвечаю на него смутными и мало что означающими словами: "чувство", "интуиция" и даже, о господи, "читательский вкус". Я не знаю, почему мне не нравится Павел Улитин. По идее, он мне должен нравиться. Но он мне не нравится почти так же, как Паоло Коэльо, хотя по прямо противоположным причинам. Наверное, всё дело в том, что у нас разные диагнозы.

гейде
Оказалось, что в действительности это был оберштурмбанфюрер СС Вернер Гейде. Профессор Гейде был медицинским организатором программы эвтаназии, в результате которой к 1941 году было уничтожено 200 тысяч немцев, и которая послужила прологом для последующего уничтожения в концлагерях иностранных граждан.

ЛУИ ПОВЕЛЬ, ЖАК БЕРЖЬЕ. УТРО МАГОВ

G. Helnwein. Lebensunwertes Leben. 1979 (watercolor on cardboard).

Хельнвайн. Жизнь, не стоящая жизни.
Эксклюзивная публикация рассказа Марьяши Эвтаназия на сайте Т.М..

Г. Хельнвайн. Песня I. 1981. Картон, акварель. 160х116. Частное собрание. Австрия.

Latest Month

April 2014
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow