Category: литература

mh

(no subject)

Социальная дезадаптиция -- это когда просят, например, подписать книжку, а ты пишешь сперва четырнадцатое число вместо седьмого, а потом -- о да! -- 1913-го года.
mh

(no subject)

Рассказать их нельзя, их можно знать с детства, когда видишь, как ведут себя другие и делаешь так же. Но слов для этого не придумали. Это специально. Если бы были слова, то чужой мог бы их подслушать и запомнить. Они послужили бы пропуском. Но это разрушило бы сообщество изнутри. Оно бы перестало воспроизводить себя и начало производить что-то другое. Как если бы вирус внедрился в тело животного, и оно стало бы рождать уродливое потомство, непохожее на родителей. Поэтому их принципы существования остаются неизъяснёнными. Там много поэтов. Тех, кто умеет описывать неизъяснённое окольным путём, не называя по именам. Но тем, к кому поэты обращают свои песни, уже знают, о чём они, и согласно кивают. Стороннему же наблюдателю эти песни представляются пустым набором звуков, вроде стрёкота цикад. Когда наблюдатель со стороны приступает к описанию, он даёт неизъяснённому имена, чтобы сообщение по ту сторону могло быть прочитано. Неизъяснённое сопротивляется именам. Имена слишком грубы, они замутняют смысл неизъяснённого, сводят его к чему-то крайне примитивному и противному их существованию. Когда такие имена просачиваются в их язык, то он начинает болеть, портиться, делается непригодным для того, чтобы на нём разговаривали. И в этот момент происходит удивительное: всё внезапно замолкает, как будто в лесу, в жаркий день вдруг разом смолкли цикады. Они движутся молча, как рыбы. Слышны только естественные звуки, сделавшиеся вдруг необычайно чёткими. Точно сами вещи вдруг взяли слово. Точно люди отошли в сторону, предоставив самим вещам свидетельствовать о себе и о них. Этот карантин может длиться долго, очень долго. В идеале -- до тех пор, пока наблюдатель, изнурённый ожиданием, отступится. Или сам, утратив дар речи, превратится в одну из вещей. За это время язык очистится, почти как после ангины. Если наблюдатель упорствует и никуда не девается, то происходит так: они начинают оплетать его пеленой слов. Как если бы он сам был одной из неизъяснимых вещей, для которых не существует имён и о нём можно было петь. Как песчинка, застрявшая в складках моллюска, наблюдатель раздражает язык, заставляя его выделять пение, и, весь пеленой этого пения опутанный, делается чем-то вроде мифологического персонажа. И если внимательно присмотреться к их мифологии, то выяснится, что она вся, в общем-то, из таких наблюдателей и состоит. Во всяком случае, наиболее событийно насыщенная часть. Хотя черты их стираются до неузнаваемости и они давно потеряли сходство с самими собой. И вот это знание, скрываемое языком от себя же самого, и есть одна из самых неизъяснимых и неудобосказуемых вещей, малейший намёк на которую вгоняет их в краску. Ведь тогда получается, что и они здесь были не всегда. И они сами, выходит, откуда-то пришли изначально. Как наблюдатели. Когда наблюдать было нечего. А потом стало чего. Неприятно и странно от такой мысли.
mh

(no subject)

Какая от поэтов польза, какая от поэтов польза... ну, как в шахте от канарейки.
mh

(no subject)

Из разговоров:

"Есть же такая притча, что если хорошее зерно посеять вместе с сорняками, то взойдут только сорняки"

"Притча не совсем так звучит, но сама мысль верна"
mh

(no subject)

Допустим, психоаналитик, вращающийся в литературных кругах.

На работе выслушивает потоки чужого говна, анализирует.

Во внерабочее время встречается с другими работниками пера. С юными дарованиями, например. Юные дарования -- хорошая, гожая почва.

Допустим, встречается ему случайно некто, молодое дарование, про которое кто-нибудь что-нибудь такое сказал, мол, то ли гений, то ли не гений. Но вот встретилось.

Какая такого психоаналитика будет реакция самая первая и естественная?

Ну, натурально, как-нибудь опустить такое дарование. Оно, по предположению, в силу своей юности привыкло к тому, что все о нём отзываются лестно. Вот оно сейчас как раз ждёт, что мы его тоже осыплем блядями и кокаином.

А вот тут мы возмём и ему скажем. Обломаем, так сказать, его во всех его надеждах. Он думает, он гений -- а мы ему возьмём и скажем, что он говно.

То-то он будет озадачен.

Конечно, может случиться, что всё на самом деле не так. Что молодое дарование -- больной, психически и физически изувеченный человек. Что он не только не ждёт, что его осыплют блядями и кокаином, но и вовсе сомневается в своём праве существовать на белом свете.

Разумеется, если бы психоаналитик, вращающийся в литературных кругах, действительно преуспел в психоанализе и сколько-нибудь понимал что-нибудь в людях, то он бы такого человека враз отличил. Но -- нет.

Для нашего персонажа именно что лупить палкой по голове -- значит показать свой статус. Наш персонаж не знает, когда, кому и где позволено лупить палкой по голове в соответствующих традициях. И что делают с теми, кто всех подряд без разбора и какого-либо смысла лупит палкой по голове, он тоже не знает.

Тут надо сказать, что я вовсе не собирался никогда об этом персонаже впредь вспоминать и о нём что-либо писать. Это было слишком давно. Но несколько часов назад у меня высвободилось какое-то количество злости, причины которой улажены, а заряд остался. Куда бы его выплеснуть, спрашивается?

Вот, например, на М.П.Н. Вай нот? Кесарю кесарево, а дерьмо в нужник.

UPD дерьмо в нужник.
mh

(no subject)

литератор от уголовного элемента отличается, прежде всего, тем, что, охотно употребляя приблатнённую лексику, за базаром при этом совершенно не следит.
mh

(no subject)

Между тем, история с демаршем писателя Шишкина получает развитие. Несколько литераторов, признавая, в общем, неправомерность приписывания писателю Шишкину исключительно своекорыстных мотивов, отмечают, однако же, что хорошо ему оттуда, из Швейцарии, делать красивые жесты. В Швейцарии вообще хорошо, судя по всему. По крайней мере, безопасно. А тому, кто так или иначе завязан на это государство в финансовом или каком-либо ином отношении такие жесты с рук могут и не сойти. Они могут всё потерять. Предполагается при этом, что терять есть что. Также такое поведение может косвенно ударить по другим людям, завязанным на этих людей, завязанных на государство. Вспомним известный эксперимент, где шесть обезьян сидят в клетке и ни одна из них не прикасается к банану, потому что все боятся, что на них брызнут водой, и ту, которая всё-таки осмелится потянуться к банану, сами же и отметеливают.

Но этот путь рассуждений является абсолютно тупиковым. Да, совершая подобные жесты, человек рискует всё потерять.

Но тот, кто не совершает, он даже не рискует, он уже заранее согласен, что у него просто так, без борьбы, всё заберут.

Чувство риска, вообще, волнующее, для кого-то привлекательное, а кого-то, наоборот, пугающее. Для многих лучше быть уверенным, что у тебя всё заберут. Обречённым чувствовать себя комфортней, чем постоянно волноваться -- "то ли проиграем, то ли выиграем".

Но что тогда будет стоить это самое "всё", которое так страшно потерять? Оно неизбежно девальвируется и растеряет весь свой запал. Оно, это "всё", привязывает нас, ограничивает нашу свободу передвижений и в конце концов делается нам ненавистным. Однако мы по привычке продолжаем бояться с этим "всем" расстаться. Вместо этого предпочитаем расстаться с самими собой. И убедить себя самих и окружающих в том, что это вот, во что мы превратились, и есть настоящие мы. Вот такие уж, как есть, других у нас нет. И этот путь ведёт нас назад в светлое будущее. Только теперь, когда мы там окажемся, у нас уже не будет никакого права жаловаться. Никакого права говорить "у нас не было шанса". Потому что никто не знает в точности, был он или не был. Мы даже и не пытались.
mh

(no subject)

"Величие" того или иного русского писателя определяется вовсе не владением русским языком и не тем, насколько точно он сумел отобразить реалии своего времени и поднять животрепещущие для этого самого времени вопросы. Великим называют обыкновенно того писателя, у которого есть какая-либо сверхценная идея, достаточно дикая, и который сумел эту идею если не навязать читателю, то, по крайней мере, заставить его всерьёз задуматься над этой бредятиной. Ну, допустим, идея о том, что люди все скопом должны прекратить размножаться, потому что, во-первых, секс это мерзко, а во-вторых человек и сам настолько отвратительная скотина, что чем скорее он вымрет как вид, тем лучше -- это достаточно великая идея. Или идея о том, что у русского народа (а вовсе не у богомерзких жидов, хитрожопых иезуитов и других неудачных экспериментов Создателя) есть высокая миссия, которая заключается в том, чтобы явить миру образ Христа, а все европы скопом есть не более чем галлюцинация -- тоже очень великая идея. Шишкин, в этом смысле, конечно до величия не дотягивает. Он слишком вменяемый. Его основной мессадж заключается примерно вот в чём: "люди, любите друг друга, а то, неровён час, ударят вас завтра куском арматуры по башке, и не сможете более испытывать ни это чувство, ни какие-либо иные". Это как-то по-человечески, слишком по-человечески. Так что вопрос о величии писателя Шишкина мы пока отметим как дискуссионный.

Ну а то, что писателю Шишкину неохота играть "за наших" и он не стесняется об этом заявить, так это совершенно понятно. Это, скорее, свидетельствует о том, что писатель Шишкин -- большой души человек. Другой бы уехал и не вспоминал более никогда о своей биологической родине, так сказать. А ему вот небезразлично, что у нас тут происходит. Это его тревожит и доставляет моральные страдания. Побуждает делать заявления. Хотя кто-то назовёт это сентиментальностью. Ну, не знаю, не знаю.

А вы говорите -- "пиар, пиар".

Для русского литератора вообще "пиар" -- это что-то вроде маны. Магическая субстанция, ради которой всё и затевалось. Вне пиара никакие жесты для русского литератора невозможны. И даже если русский литератор ничего не делает (а он, как правило, ничего и не делает), то это тоже ради пиара. Он и родится для пиара, и женится, и детей рожает, и болеет, и умирает -- всё для пиара. Из этого, кстати, получается отличная сверхценная идея, но к сожалению её уже заюзал великий русский писатель Пелевин.

Тот факт, что пиар, в общем-то, существует не ради себя самого, а ради достижения какой-либо посторонней цели, -- об этом русскому литератору думать так же странно, как, допустим, его великому предшественнику странно было бы даже подумать о том, что великая миссия русского народа НЕ состоит в том, чтобы явить миру образ Христа. А, между тем, так ведь и есть на самом деле. Когда автор, обладающий некоторым символическим капиталом, делает публичное заявление, это производит некоторый резонанс. Когда среднестатистический русский литератор делает такое заявление, то это тоже, вроде бы, производит резонанс, но гораздо меньше. Как говорил один известный шизофатик, "Дипломат даёт колебания на всю дипломатию, а Илья Муромец -- только на семью свою". Кстати, не знаю, почему его считают шизофатиком, по-моему, речь его вполне прозрачна. Разумеется, зарабатывание символического капитала -- не единственный способ сделать так, чтобы был резонанс. Например, ещё можно залезть на солею. Ну так вот, к чему я это всё вёл:

русские литераторы! либо полезайте на солею со всеми вытекающими -- либо не позорьтесь.
mh

(no subject)

Там снаружи совсем уже какой-то весенний свет. Хочется в лес и в город. Вместо этого бронхит и защемлённый нерв, мешающий вертеть головой.

Тем не менее, надеюсь завтра оклематься и посетить вечер Марии Галиной marigalina в рамках серии поэтических вечеров Poet in Res, в РГГУ, в 19.00, к чему и всех призываю. Вход свободный, в вестибюле будут встречать.