Category: еда

kb

(no subject)

Вот говорят, что нам нужен либеральный СиП. Но почему, собственно либеральный? И почему вообще политический (в узком смысле)? По моему "Молоко и мед" это вполне пример нового формата журналистики.
Биополитика кружевного белья
mh

(no subject)

И да, чего там, бупропион, конечно, способен дать человеку ощущение мира в душе и гармонии со всей вселенной. При этом человек не глупеет и не перестаёт видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, то есть, по большей части довольно говёными. Но он и к этим говёным вещам проникается терпимостью и дружелюбием. Уж какие есть, мол. Я-то чем лучше, спрашивается. Но при этом иногда бупропион вызывает судороги. От этих судорог становится немного стрёмно и кажется, что прям вот сейчас душа ваша покинет тело. И отправится прямо на небеса, конечно (бупропион же). Но на небеса при этом вам совершенно не хочется. Жаль расставаться с бедными говёными вещами и всё такое.

Вот тогда лучше всего что-нибудь съесть. Например халу с молоком. Во-первых, это вас отвлечёт, а во-вторых самая мысль о том, что некрасиво умирать с набитым ртом, заставит ваш организм одуматься и взять себя в руки. В конце концов, что может быть глупее, чем лежать мёртвым с куском халы во рту? И ведь таким вас и запомнят. Всё, что вы хорошего или плохого в этой жизни сделали -- всё забудут, а эту проклятую халу запомнят. И детям своим расскажут. Такая перспектива обычно приводит вас через какое-то время в чувство и заставляет вернуться к повседневным занятиям.
mh

(no subject)

Иногда считают, что у бисексуалов не жизнь, а малина, потому что у них хлеб с двух сторон маслом намазан. В реальности у них просто в два раза больше конкурентов и недоброжелателей.
mh

(no subject)

Город населяли трубадуры и менестрели. Трубадуры были изящными и прилизанными и воспевали преимущественно любовь к прекрасной даме, в то время как менестрели были пьяными и расхристанными и воспевали преимущественно ненависть к отвратительному господину. Менестрели недолюбливали трубадуров за то, что те отбивают у них хлеб, трубадуры также шарахались от менестрелей из-за их диких повадок. В дни исторических потрясений те и другие слились в едином порыве героического энтузиазма, после чего обратились в пыль Кантора. Какой, спрашивается, из этого можно сделать вывод. Да никакого, отвечается, какой вообще можно сделать вывод из пыли Кантора?
mh

(no subject)

Вошёл в комнату как-то боком, точно пытаясь протиснуться, хотя протискиваться, вроде, было незачем -- все расступились, или, как лучше сказать -- отпрянули? ну, положим, отпрянули -- это слишком выспренне, хотя расступились также несёт в себе слишком много пафоса, с другой стороны, нейтрального слова для обозначения этого действия, кажется, не существует, да и не удивительно, само действие не то чтобы нейтральное, откуда же для него возьмётся нейтральное слово, ну или это должен быть совсем уж какой-то другой мир, в котором есть нейтральные слова для всего вообще, ну, словом, все дали ему пройти и он направился к столу, и расселся там во все стороны, так что стало казаться, что рук и ног у него больше, чем он мог себе это позволить, он сказал: "поесть дайте", и кто-то робко протянул ему контейнер с едой и пластмассовую вилку, тут он начал очень быстро есть, почти не разжёвывая, резко сглатывая, каждый раз при этом на лице его появлялось такое выражение, точно он не то кого-то убивает, не то испытывает оргазм, в общем, как будто ему хорошо, как только очередная порция еды соскальзывала вниз по пищеводу, оно вновь возвращалось в первоначальное состояние, лишённое всякого выражения, как у новорожденного младенца, так продолжалось до тех пор, пока еда не закончилась, тогда он сделал рукой такой жест, каким -- ну, я даже не знаю, вот знаете, как отмахиваются от мухи? А теперь представьте себе, что от мухи не отмахиваются, а, наоборот, приманивают. Так вот, он сделал такой жест, каким приманивают муху. Тогда ему выдали ещё один пластиковый контейнер с едой и ещё одну вилку (зачем-то). Когда его инфернальный голод был если не удовлетворён, то, по крайней мере, разжалован, то решились наконец и спросили: "как там?". Он огляделся на вопрошающих каким-то уже довольно осмысленным взглядом и ответил: "есть там нечего".
mh

(no subject)

Некоторые словосочетания с непривычки доставляют.

Например, жидкие гвозди.

=====
Сивиллы

Сивиллы здесь неплохо предсказывают будущее, вероятность того, что предсказанное сбудется, примерно 1/2, но если спросить их о прошедших событиях, то тут мы встречаем такое невероятное нагромождение конфабуляций, что впору подумать, будто они вовсе лишены способности что-либо запоминать. Поэтому сивилла чаще всего сидит в дупле какого-нибудь большого дерева, мерно раскачиваясь взад и вперёд, если же слегка дотронуться до неё и назвать свой вопрос, то она замрёт на секунду и перейдёт в другой режим: теперь она раскачивается справа налево. Через какое-то время она изрекает пророчество. Для того, чтобы это пророчество сбылось, нужно неукоснительно ему следовать. В этом случае наше будущее окажется хоть как-то определённым. За этим мы и ходим к сивиллам. За большую плату (а расплачиваются с ними, преимущественно, едой) сивилла готова предсказать и прошлое, но, как уже было сказано, о прошлом они вовсе не имеют ни малейшего представления и выдумывают его прямо на ходу, поэтому за прошлым к сивиллам обращаются, в основном, чужестранцы, которых здесь никто не знает, и те немногие несчастные, которые хоть и прожили здесь всю свою жизнь, но и тут ухитрились потеряться во времени. Сивилл выращивают с малолетства, закупоривая им уши и завязывая глаза, приготовляя для них специальную пищу, в которую подмешиваются некоторые травы. Их избирают по жребию ещё во младенчестве. Относятся к ним уважительно, с примесью ужаса: никогда ведь не знаешь, какое будущее или прошлое они для вас уготовят.
mh

урок неврастенику

Я сидел в прихожей, курил и размышлял о бренности мира. Я всё время о ней размышляю. Сквозь приоткрытую дверь стенного шкафа выглядывала шуба из уличных собак, изображавших лису. Мерзкая лживая шуба. Кусок полы и пуговица. Вдруг я заметил, что пуговица мне подмигнула. Я моментально сфокусировал взгляд прямо на ней. Но пуговица больше не подмигивала. Тогда я перевёл взгляд в сторону, боковым зрением, однако, продолжая следить за пуговицей. Пуговица, должно быть, учуяла этот манёвр и снова больше не подмигивала. Тогда я вновь в упор посмотрел на пуговицу, желая вызвать её на откровенный поединок. Пуговица, видимо, забоявшись, не подмигивала. Тогда я соскучился с пуговицей и начал смотреть на сапоги, стоявшие особо от прочего хлама. Сапоги сидели рядом, как зайцы, чуть-чуть отворотив друг от друга носы, точно слегка поссорились, но молнии их были дружелюбно приоткрыты. Всунуть в них, что ли, ноги и пойти куда-нибудь. Я всунул в них ноги и пошёл. Например, купить молока и пива. На улице были снег и слякоть. Кроме того, на лестничной клетке мне встретилась крышка от гроба и два человека с похоронной внешностью. Когда я вышел на улицу, то обнаружилось, что у всех встреченных мною людей была такая внешность. В ближайшем магазине я пристроился в крошечную очередь и, не выдержав, спросил, по какому поводу у всех такой вид. "Вы что, телевизор не смотрите", -- укорил меня человек, покупавший сыр и корнишоны. "Не смотрю", -- ответил я, -- "у меня нет телевизора". "Так купите", -- назидательно порекомендовал человек и возмущённо расплатился за сыр и корнишоны. Я зашагал домой, неся молоко и пиво и размышляя, что это всё приключилось из-за проклятой пуговицы и тут-то --
k&m

(no subject)

если долго поутру на солнце смотреть, на ещё жидкое и в жидком небе не спёкшееся, на солнце в шестнадцатиэтажки проливающееся в смятку так что те его как мячик друг другу перекидывают, точно обжигаются, если долго делать это, а после прикрыть веки, то под веками тогда плавают и плавятся круги, не простые, синие и грязно-золотые, и тогда можно уже лечь, расслабиться, растечься по простыне и глядеть, как из синих этих и грязно-золотых выплывают образы, разные, которых не звали, но и отогнать не хочется, вдруг соткалась старуха с неописуемой бородой, прожевала что-то и самораспустилась, или какое-то знакомое, никогда не виданное лицо, у коего глаз о двух желтках и золотые нити продёрнуты под кожу для упругости  --

-- а днём ночной спал, а дневной предавался трудам, а потом они менялись и дневной спал, а ночной тяжкому предавался труду, называемому dolce far niente, потому что от природы ни к какому иному занятию был непригоден.

*

Z. ел. Z. ел так, как будто никто до него никогда не ел и после никогда есть не будет,  как будто это он сам только что изобрёл и теперь наслаждается плодами своей находчивости, покамест не спеша  поделиться своим открытием с другими.  Пусть сами подумают, потужатся мозгами, вдруг да придумают.  Z.  с большой неохотой называл еду своими именами, как будто в этом было нечто не совсем благопристойное, как будто речь шла о каких-то половых извращениях, по меньшей мере, особенно если еда называлась  как-нибудь с переподвыподвертом,  буррито какое-нибудь или  гаспаччо, что-то намекающее на нездешнее, фактически неземное происхождение, о котором стоит из благоговения умалчивать, Z. называл еду просто "еда",  что было с непривычки странно, а потом постепенно стиралось под влиянием этого захватывающего зрелище -- как Z. ест; что характерно, тому, кто наблюдал за этим, есть обычно не хотелось, совсем напротив, возникало ощущение, что только Z. на это и имеет право, что никто в мире, кроме него есть не может и не должен, потому что недостоин, даже не взирая на пробуждающеся и с каждой секундой усиливающееся чувство голода, на это даже.  С этого праздника души люди обыкновенно уходили, захлёбываясь слюной, с присохшим к позвоночнику животом, но преисполненные чувством не только прекрасного, но и возвышенного, которое удерживалось в них иногда до вечера, или, если дело и происходило вечером, то до утра, после чего вдруг возникало совсем другое чувство -- чувство лёгкого недоумения по поводу того, что, собственно говоря, это значит и с какой стати простой процесс поглощения пищи вызвал в них такой резонанс. С этим чувством недавний зритель, обыкновенно, садился к столу и при помощи подручных средств пытался повторить фокус, но, помимо обыкновенных в таких случаях ощущений умеренного удовольствия и небольшой тяжести в желудке ничего такого не испытывал и складывал орудия -- вилку, нож  или  ложку -- с уверенностью в том, что его опять обманули.