?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: дети

И да, чего там, бупропион, конечно, способен дать человеку ощущение мира в душе и гармонии со всей вселенной. При этом человек не глупеет и не перестаёт видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, то есть, по большей части довольно говёными. Но он и к этим говёным вещам проникается терпимостью и дружелюбием. Уж какие есть, мол. Я-то чем лучше, спрашивается. Но при этом иногда бупропион вызывает судороги. От этих судорог становится немного стрёмно и кажется, что прям вот сейчас душа ваша покинет тело. И отправится прямо на небеса, конечно (бупропион же). Но на небеса при этом вам совершенно не хочется. Жаль расставаться с бедными говёными вещами и всё такое.

Вот тогда лучше всего что-нибудь съесть. Например халу с молоком. Во-первых, это вас отвлечёт, а во-вторых самая мысль о том, что некрасиво умирать с набитым ртом, заставит ваш организм одуматься и взять себя в руки. В конце концов, что может быть глупее, чем лежать мёртвым с куском халы во рту? И ведь таким вас и запомнят. Всё, что вы хорошего или плохого в этой жизни сделали -- всё забудут, а эту проклятую халу запомнят. И детям своим расскажут. Такая перспектива обычно приводит вас через какое-то время в чувство и заставляет вернуться к повседневным занятиям.
Страх, который пропитал наши ткани, страх, который обрамляет наши пробуждения, караулит наш сон, преследует нас, как самая верная нянька -- не стоит ли он того, чтоб воздать ему честь, чтобы возвеличить его, преумножить и подарить как дурную болезнь наследующим нам? Ткани наши пропитаны страхом и чураются нас самих, мы меньше, чем могли бы стать, не будь у нас тел. Мы страшимся вещей: они, бог видит, нас переживут. Нас переживёт и трамвайный билет. Хочется быть старше, умней и медлительней трамвайного билета. Не получается. Как правило. Это самое правило, возведённое в закон, стало для нас бедствием. Были бы мы как дети, но дети, право слово, докучливый народец. Были бы мы как взрослые -- мы бы сами всё разрулили, но не дано.

Mar. 29th, 2011

День нисхождения духа

С давних пор Х. преследует какое-то навязчивое воспоминание. Как будто бы в детстве праздновали День Нисхождения Духа.

Будто бы приносили стеклянные шары с апельсин величиной и выкладывали на столе, затянутом плотной тёмно-синей тканью. Приносили неизвестно откуда. Говорили, в них запаян Дух.

Дети собирались вокруг стола и глядели во все глаза на эти шары. Поверхность шаров была скользкой и не очень ровной, как будто их сморозили из льда. На ткань падали зыбкие неровные полукружия.

Долго просто глядели и не решались до них дотронуться. Потом кто-нибудь наконец не выдерживал и брал один шар. Повертит в руках и как хрупнет об пол. И все тут же, один за другим, тоже хватают шары и с размаху швыряют об пол.

Слышен звон и вскрики, Дух, вырвавшись из своей стеклянной кожуры, быстро распространяется в воздухе, дети его вдыхают большими глотками, все охвачены лихорадочным возбуждением, Дух заполняет их лёгкие, сердца колотятся быстро-быстро, кажется, что сейчас и их тельца разорвёт в клочья и швырнёт об пол, где они смешаются со стеклянной крошкой. А Дух, напитавшись их крошечными душами, выдавит стёкла из окон и бросится, как некогда, носиться над водами Финского залива.

Так продолжается некоторое время, потом Дух постепенно рассеивается, растаскивается сквозняками, так что к утру и следа от него не остаётся. А стеклянную пыль собирают в большие совки и выносят прочь. Так, по крайней мере, он помнит.

Как-то, случайно встретившись с кем-то из тогдашних детей, спустя более двадцати лет решает спросить: что, точно ли такое было? Да и могло ли? А спросив, ждёт в величайшем напряжении, стараясь скрыть волнение. Вдруг окажется, что это причуды памяти.

Знакомый несколько медлит с ответом. Выглядит так, как будто бы вспоминает. Потом его лицо принимает слегка растерянный вид. Он говорит: я теперь не могу сказать с уверенностью. Прошло столько лет, что я легко могу ошибиться. Вроде бы даже и было, если не так в точности, как ты говоришь, то что-то очень похожее. Во всяком случае, это могло быть. Да, наверное так. Синюю ткань, по крайней мере, я очень хорошо помню.

Такой ответ не столько удовлетворяет любопытство Х., сколько ещё больше его распаляет. Он думает об этом остаток вечера.
Некоторые словосочетания с непривычки доставляют.

Например, жидкие гвозди.

=====
Сивиллы

Сивиллы здесь неплохо предсказывают будущее, вероятность того, что предсказанное сбудется, примерно 1/2, но если спросить их о прошедших событиях, то тут мы встречаем такое невероятное нагромождение конфабуляций, что впору подумать, будто они вовсе лишены способности что-либо запоминать. Поэтому сивилла чаще всего сидит в дупле какого-нибудь большого дерева, мерно раскачиваясь взад и вперёд, если же слегка дотронуться до неё и назвать свой вопрос, то она замрёт на секунду и перейдёт в другой режим: теперь она раскачивается справа налево. Через какое-то время она изрекает пророчество. Для того, чтобы это пророчество сбылось, нужно неукоснительно ему следовать. В этом случае наше будущее окажется хоть как-то определённым. За этим мы и ходим к сивиллам. За большую плату (а расплачиваются с ними, преимущественно, едой) сивилла готова предсказать и прошлое, но, как уже было сказано, о прошлом они вовсе не имеют ни малейшего представления и выдумывают его прямо на ходу, поэтому за прошлым к сивиллам обращаются, в основном, чужестранцы, которых здесь никто не знает, и те немногие несчастные, которые хоть и прожили здесь всю свою жизнь, но и тут ухитрились потеряться во времени. Сивилл выращивают с малолетства, закупоривая им уши и завязывая глаза, приготовляя для них специальную пищу, в которую подмешиваются некоторые травы. Их избирают по жребию ещё во младенчестве. Относятся к ним уважительно, с примесью ужаса: никогда ведь не знаешь, какое будущее или прошлое они для вас уготовят.
ребёнок из города Т. На занятиях слушал внимательно, точно радист, боящийся упустить малейший знак шифрованного сообщения, после не мог повторить ничего, кроме, разве что, первой фразы, казалось, сам процесс выслушивания поглощал всё его внимание. До него избегали дотрагиваться: мог ни с того, ни с сего наградить разрядом статического электричества, таким свойством обладали его бесцветные, слабо завивавшиеся волосы. Говорил мало и как будто всякий раз сверял выстраиваемую фразу с какой-то из пяти-шести затверженных схем, подставляя те или иные слова по обстоятельствам и вовсе ими не интересуясь. На нём всегда было надето три-четыре свитера, когда другие после перемены издавали сладчайший неприличный зверьковый запах, почти ещё одинаковый у мальчиков и девочек, запах, который -- и в этом была его главная ошибка -- ребёнок из города Т. издавать не умел. Как будто волна от взрыва, сквозь кожу добравшаяся до его желез, их изувечила, разучив говорить на понятном языке.

однажды прошёл слух, что в семье ребёнка из города Т. родился другой ребёнок. Одноклассницы, прежде ребёнка из города Т. презиравшие, потянулись в его квартиру, влекомые неким инстинктом, естественно обострённым в период роста молочных желез и оволосения телесных пазух. Показалось, что в стандартной квартире стандартной шестнадцатиэтажки необычно низкие потолки. Возле дверного косяка притулился паук и сосредоточенно сосал третьеводняшнее какое-то незадачливое насекомое, хмуро взирая на вновьприбывших двумя рядами чёрно-жёлтых несъедобных глазок. Пол, покрытый тусклым линолеумом, имитирующим неизвестно что, там и сям вздымался, точно внизу, между половицами, происходили не то военные действия, не то тектонические смещения. Ребёнок из города Т. держал на руках другого ребёнка, уже, стало быть, не из города Т., а из нашего, держал как батон хлеба. Времена были те ещё и батон хлеба можно было приобрести лишь предъявив паспорт. Именно эта дикая мысль и пришла тогда в голову Л. и показалась настолько дурацкой, что осталась там на десять, двенадцать лет в качестве необязательного сувенира: "Как это ему продали хлеб, когда паспорта-то ему по возрасту не полагается?".
Вошёл, сутулый такой, весь как будто собранный из детского конструктора "Тело человека", причём набор был с брачком, так что коленей и локтей оказалось чуть больше предусмотренного. проф. Т. вспомнил кстати из Эмпедокла: прежде органы людей и животных существовали сами по себе, как отдельные организмы, а после для каких-то своих целей объединились. Как попало, по принципу случайной комбинации, как же они в итоге оказались на своих местах? А это вот в итоге и начали называть "на своих местах", попривыкнув. Вошедший молодой человек был сотворён точно по Эмпедоклу, во всяком случае, производил именно такое впечатление.
-- Рассказывайте. Садитесь.

Молодой человек в точности последовал полученной инструкции, то есть сперва рассказал, и только потом уселся на краешек стула, рассказ, впрочем, был недолог:
-- Слышу голоса.

молодой человек на слова был явно скуп, считал, например, что форма глагола избавляет от необходимости употреблять личные местоимения.

-- Вот как. Очень интересно. -- (профессору было ни разу не интересно). -- И что они вам говорят?

-- Говорят нехорошее. -- молодой человек был верен себе.

-- Поотрудитесь объяснить. Что такого нехорошего они вам говорят?

-- Говорят, что должен сделать одну вещь.

"Так мы до Страшного суда не закончим", подумал профессор. У него ещё было одно дело, с которым следовало разобраться как можно скорей, и другое, которое срочности не требовало, но было приятным. Он откашлялся, потому что думал, будто это придаёт людям внушительности, а ещё потому, что в горле скопилась мокрота.

-- Какую вещь?

-- Должен уничтожить одно существо.

-- Это уже интересней. Какое существо?

-- Неважно какое. Важно, что одно.

-- Человеческое?

-- Не обязательно. Собаку. Насекомое. Ребёнка. Вас. Себя. Не важно. Любое живое существо.

Тут профессору впервые за день стало интересно. Логика голосов была ему неясна.

-- И какой в этом смысл?

молодой человек из конструктора оживился:

-- стало очень много вещей. новое появляется, когда старое не успевает умереть. мир теснится и сплющивается.

-- вот как? я так слышал наоборот -- что мир разлетается.

-- разлетается? Чёрта с два он разлетается. Вещи стали тонкими, очень тонкими, сквозь них уже можно видеть. Всё помещается на острие иглы. Там, на острие иглы может разлетаться сколько угодно.

-- и что в этом плохого, разрешите узнать?

-- что плохого? скажу, что плохого. воткнут в подушечку для булавок, узнаете, что плохого.

профессору снова стало скучно. Он взглянул на девственно-чистую карту пациента, машинально отметил его возраст и род занятий и приготовился назначать препарат. Вдруг пациент придвинулся близко-близко, так что стал слышен дух дрянных сигарет непопулярной марки из его рта, клетчатой шерсти, лимонного мыла и бог знает чего ещё, вплоть до съеденной на обед полупереварившейся полукотлеты, и поинтересовался с какой-то детской доверчивостью в голосе:

-- а если ничего не получится, кого выбрать?

-- что не получится?

-- с этой затеей с лечением. никогда не доверял. может не получиться. Кого тогда выбрать? Вы бы кого выбрали?

-- а вы их не слушайте, да и всё. Говорят и говорят. Мало ли кто что говорит, вы же не всё делаете.

-- Всё, -- грустно сказал молодой человек, -- всё делаю.

И глаза его, большие, скользкие, с желтоватыми точками, испещрившими синевато-серую радужку, помутнели, как два зеркальца, приложенного к губам спящего.
проф. N. не любил молодых; не столь убелённый сединами, как бы могло показаться при взгляде на паспорт, N. не любил молодых, как всё, что ему намекает на то, что он задержался на празднике жизни, и те, что природой наделены чувством вкуса и такта, уже потихоньку расходятся; N. не любил молодых, выдавая свой страх за брезгливость, радовался, заслышав из уст какого-нибудь юного существа то, что можно бы выдать за суждение опыта, если бы опыт, и N., несомненно, об этом если и не догадывался, то с подозрительной тщательностью уберегал свой ум от подобных догадок -- если бы опыт не был безъязык, и бессловесен, и бесполезен, и бессмысленен, как узор на панцирях раков-отшельников, вздетых на леску для развлечения туристов, и годился разве что в качестве дешёвого сувенира, подарка ребёнку дошкольного возраста. N., не любил молодых; на гладкой их коже ничего не было записано, кроме, чудилось ему, трёх проступающих слов, несущих ему прямую угрозу; нет, она не убьёт, эта хрупкая дева, она добра и приятна, может быть даже стакан пресловутой воды подаст, если попросят как следует, тем хуже: N. воды не любил, не желал подобных подношений; заносился, не будучи самым ничтожным членом никакой академии, напирал на заслуги, самим поворотом своей головы намекая на известность в каком-то там круге, сжавшимся до трёх-четырёх человек; N. не любил молодых, и молодые его не любили.

May. 16th, 2008

когда был ребёнком, страшно завидовал всем, кто его старше. Не уважал, а именно завидовал жуткой завистью. Даже если на несколько месяцев, даже если дней.  Ему казалось, что эти вот несколько месяцев или дней, наполненные определёнными переживаниями и событиями,  украдены кем-то непосредственно у него. И, лишь подступая к тридцати, осознал, что если кто-то у кого-то что-то и украл, то как раз те, которые моложе, но, в общем, это не имеет существенного значения.

May. 13th, 2008

Вот у нас в РАШе конференция в честь Ж.-Ф. Лиотара
(к выходу на русский язык его книги «Постмодерн в изложении для детей»).

23 мая 2008 г.


Подробнее: http://kogni.ru/news/2008-05-10-190
дневное. отходили от устьица малой реки, оставляли словно бы гнездовья тонких белых червячков: скуренные бычки.

по дороге асфальт, мел:
"тот, кто наступит, или встанет, или перепрыгнет, или сядет здесь, будет ходячее дерево"

наступили, сели, перепрыгнули. потому что кто мы есть ещё, как не ходячее дерево?

по дороге сюда много беременных женщин. по дороге обратно много небольших детей. Точно за это время родились и выросли. чилийское вино и граффити, живописующие некие пейзажи, частью пейзажей не являющиеся, но уже ставшие.

объявления: "порча парковой мебели является формой вандализма". парковая мебель -- это называется.
...на крыльце сидел ребёнок лет десяти, увлечённо развинчивающий какой-то механизм.  Приблизившись, он разглядел, что, во-первых,  механизм был старым транзисторным радиоприёмником, а во-вторых,  что лицо у ребёнка морщинистое, сероватого старческого оттенка, а в волосах седые нити. "Карлик", подумал Т., но, приглядевшись ещё внимательней,  не заметил в его фигурке обыкновенной для карликов диспропорции, руки и ноги были достаточно длинные, кисти рук хорошо сложены, словом, это был вполне нормальный ребёнок, только состарившийся гораздо прежде времени.  Он с умеренным интересом взглянул на Т. и кивнул в сторону двери: "Проходите".

В комнате был косой золотистый свет и много пустого пространства. Т. заметил небольшое квадратное зеркало, подвешенное довольно высоко, в котором отразился кусок противоположной стены и профиль женщины, которая как раз вошла. Он обернулся и поздоровался. Женщина приветливо улыбнулась и, как будто желая кого-то оправдать, сказала:

-- Знаете, это даже хорошо.  Человеческая жизнь обычно либо недостаточно длинна, либо недостаточно коротка. Слишком долгая, чтобы не успеть понять, что здесь к чему и для чего всё это нужно, и слишком короткая, чтобы успеть всем присытиться и пожелать вечного покоя.  Десять-двенадцать или двести-триста лет -- вот какой должна быть жизнь, чтобы смерть не казалась чудовищной несправедливостью.

Может быть даже она во всё это верила.
апокрифическое евангелие от Фомы, в котором повествуется об отроческих годах Иисуса. Если в синоптических евангелиях детство Иисуса практически оставлено без внимания (за исключением каноничного эпизода с проповедью в храме), то в "Евангелие от Фомы" "детское" предстаёт в своём неприрученном виде -- природная агрессивность ребёнка, многократно усиленная его божественной природой, воплощение затаённой мечты, которому не нашлось места в канонических текстах. Официальная версия представляет идиллическое понимание ребёнка ("Если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное"), как чистого, простодушного, от природы миролюбивого существа, от природы наделённого способностью бескорыстно любить, в то время как в апокрифе представлен куда более реалистичный образ ребёнка -- необузданного, мстительного, эмоционального и творящего, то есть, повторяющего действия ветхозаветного Бога-Отца.
...на кроватке, столе, паласе в расслабленных позах полулежали меховые игрушки -- зайцы, собаки, коты, удивительно похожие на настоящих, и поглядывали внимательными стеклянными зенками. Приглядевшись, убедился, что это были не столько игрушки, сколько чучела -- цельные, плотно набитые шкурки животных. За этим инфернальным великолепием сразу не заметил владельца комнаты, сосредоточенно изучавшего какую-то книжку, напечатанную мелким шрифтом, насколько можно было судить -- без картинок. Владелец сам о себе напомнил, вежливо произнеся: "Здравствуйте", причём чётко выговорил звук "в".

--Здравствуй, -- сказал Ф., преодолевая некоторую неловкость: обращаться на "ты" к такому серьёзному существу представлялось ему не совсем естественным, да и вообще дети внушали ему некоторый страх."Не дай бог такому понравиться", -- подумал он, осторожно потрепав серебристую шкурку попавшегося под руку зверька. Зверёк внезапно отреагировал, мотнув головой и утробно заурчав. Ф. от неожиданности дёрнулся.

-- Это Кася, -- пришёл на помощь ребёнок, -- Кася настоящая.
-- А эти, что-ли, не настоящие?
-- Они неживые, -- снисходительно пояснил ребёнок. -- Неживые не бывают настоящие.
-- Это как сказать, -- возразил Ф.
На лице ребёнка возникла гримаса вежливого любопытства. Ф. воодушевился -- завязывалась почва для более основательного знакомства.
-- Понимаешь, быть неживым и быть не настоящим -- это не совсем одно и то же...
-- А какая разница? -- с простодушным видом поинтересовался ребёнок.
-- Ну... -- в конец смешался Ф., -- ведь когда твоя Кася умрёт, она от этого не перестанет быть настоящей.
-- Не умрёт, -- твёрдо заявил ребёнок, -- зачем ей умирать? Я о ней хорошо забочусь.
-- И, тем, не менее, рано или поздно это случится, -- воодушевился Ф., краем сознания ужасаясь "господи, что я несу? что за идиотский разговор?".
-- Тогда... -- ребёнок задумался и с подозрением поглядел на кошку, как будто прикидывая, насколько ей можно доверять, -- ...тогда она тоже ненастоящая. Но я ей вполне доверяю. Я её давно знаю. А вас не знаю совсем. Кстати, вы кто?
-- Ах, да, -- спохватился Ф., окончательно смутившись, -- я Ф., твой учитель английского.
-- Так бы сразу и сказали, -- с облегчением сказал ребёнок. Видимо, учителя английского и всего остального в его представлении были существами второстепеными и прислушиваться к их мнению по какому бы то ни было вопросу, выходящему за рамки предмета, не имело никакого смысла, -- тогда начнём урок.
чёрные, точно обожжённые зажигалкой и пепелящиеся по краям розы, небесная стружка, их шипы пропитаны галлюциногеном, от которого кровь разворачивается, оборачивается жидким стеклом, на секунду застывая, чтобы надорвать аорту

в большие чаши наливали нам голубоватое молоко, холодное, точно из груди непорочно зачавшей. глядели, как глиняные берега облизывают и не могут слизнуть солоноватую на вид пенку. так проходило утро, неторопливо, пока ещё можно есть, потому что когда солнце -- солоноватое -- выкатывается бешеным глазом висельника на самую середину, то нельзя есть, нельзя пить, нельзя двигаться, можно только впитывать жар как губка на долгую, долгую, холодную холодную жизнь по возвращении на родину

экое слово смолвилось: родина. Родимое пятно, крошечная меланома, по которой могут опознать сородичи, родимая сорочка, отвратительный красный послед, присохший к вороту. несводимый акцент.

там, в сумерках, когда под мостом пузырится и пузырится, и мы под мостами превращаемся в пену морскую, нетвёрдую, лживую всеми цветами, кровавящуюся пену. там, под мостом сглотнёт нас, не опознав, древняя кистепёрая рыба. узкие кости её схватывают позвонок, как дети хватают игрушку-пустышку и только медленно-медленно костный мозг перетекает по канальцу, думая сам себя

но скалы свёртываются по краям, скрывая там и сям маленькие храмы, сами пустотелые, как позвонки, и в нём Некто сам себя тоже думает при неярком парафиновом свечении, и собираются тоже думать Его, серого до прозрачности, золотистого и никакого. И цветут, не выцветая, написанные по сырому уже не краской, а крошевом, трещинками, точно впрямь живые и у них морщины. Об этом не следует забывать.

в гулком, гулком гроте, вниз костлявыми полулоктями-полуколенями, священнодействуют мыши. гнилушки у них и другая утварь. крошечным стетоскопом жмётся к камню ящерица, слышит, как в подземных пустотах капает вода и что именно говорит другой, нижней воде. всё обрастает мхами, красными, лиловыми, не такими, выпускает хитрые много о себе думающие жгуты. ночь кругом и ночь, только хрустнет, бывало, что-нибудь, охнет, точно чёрт ногу сломил. но на пристани маячки горят, маячки, давно никто на них не живёт, но они зажигаются, словно одушевлены и готовы предоставить убежище.
между прочим, есть некоторое количество детских (от года до трёх лет) воспоминаний, в которых я постоянно вижу себя извне: контаминации собственно воспоминаний и увиденных впоследствие фотографий), причём ситуации, которые я помню, на фотографиях запечатлены не были. Примерно с четырёх лет начинаются нормальные "изнутри"-воспоминания.

Feb. 27th, 2004

невыпавший аверс, невыигранная Америка, закончилась эпоха Великих Географических Открытий, чёрные дыры на карте стягивают канцелярские принадлежности, раскиданные по столу.
им привозили замечательные светящиеся вещи, им привозили маленькие малиновые ластики и лимонно-жёлтые карандаши в прозрачных упаковках. Они ударяли ладошками по своим маленьким детским душам, и если те взлетали и переворачивались, то выигравший получал чужую. Выигранные души сохранялись в кошельках или специальных пластмассовых футлярах, сделанных из двух дощечек и резинки.
нельзя ли сдать теперь билет в твою Америку, деньги пропить, а что останется -- раздать в долг?
ожидание, ожидание, объявляют вечно чужие какие-то рейсы, из зависти одной не хочется здесь оставаться, а что если без меня отправится? вот так возьмёт и отправится, неся моё собственное, никак со мной не связанное место? Я положу свой билет под язык, пусть он там совсем растает, пусть бесполезная целлюлоза претворится в какое-нибудь школьничье счастье.

гейде
очень агрессивные рассуждения м.г. об эскапизме, эвтаназии и эфедрине, которое ни в коем случае не следует читать тем, кто любит творчество Джоан Роулинг.>>>Collapse )

Часть предпоследняя

Ну вот, кажется я благополучно пропустил всё, что хотел пропустить, можно переходить к зелёным листьям на белом снегу, но передо мной на столе всё ещё лежит этот чёртов паспорт старого образца, я раскрываю на фотографии, смотрю и прикидываю -- что, не стать ли мне теперь Ольгой Евгеньевной Лебедевой? А она пусть станет мной. Я знаю, Ольга Евгеньевна, что для Вас это будет шило на мыло, Вы, как я понял, изучая Ваш паспорт, счастливая мать, чёрт возьми, четырёх детей от семнадцати до трёх лет, Вы симпатичная женщина, Вы везли в своё Лунёво школьные учебники, книжку про горные велосипеды, весьмааа пристойную водку Старая Москва -- а я? Что, есть у меня четверо детей? Везу ли я им школьные учебники и книжку про горные велосипеды? И пенал с прыгающей картинкой? Нихуя. Нет, Ольга Евгеньевна, я Вам категорически не советую становиться мной, потому что в моём рюкзаке ничего такого не было, и в жизни моей ничего такого не было, я даже родному брату не привёз карамельку, и вообще нифига не привёз, я даже не купил хлеба, когда меня попросили, стыд мне и позор. Лучше верните мне мою личность, состоящую в паспорте, страховом полисе, записной книжке и чёрных очках, потому что ничего другого, что для личности характерно, у меня просто нет.
Так вот, вернёмся к делу, которое на сей раз состоит в получении страхового полиса. Страховые полисы выдают, знаете ли, на Нижней Красносельской, железный мост, ржавые вагонные крыши, великолепные загогулины рельсов, там, знаете ли, прошли первые два года моей жизни, под этими вот рельсами, огромный перевёрнутый бокал Елоховской церкви, а где теперь керамзитные жалкие украшения витрины, возле которой я от удивления уронил ракушечную игрушку, то ли зайца, то ли белку, а в сидячей коляске ездил уже, как большой. Тоненькие-тоненькие глиняные купола над анонимной для меня церковью, где в моей пропитой башке место для вас, где зависнет голубь под черепной коробкой, как дух святой, где -- да полно, я же сам вчера говорил тебе, Кира, что не верю ни во что, кроме своей грёбанной смерти, милая Кира, но это же гораздо после имело место, а пока что мне сказать, чудесная пергидролевая блондинка в очереди, гобеленовый плащ, венецианочка -- хотелось её называть, рисовать на бежевом фоне стен страхового учреждения чистыми-чистыми красками по сырой штукатурке, как в детстве, или как в церкви, всё это бессмысленно, абсолютно бессмысленно и я роюсь в чужом рюкзаке не без надежды, что в очередной раз он обнаружит в себе мои вещи, но вместо этого нахожу чужой школьный блокнотик, первая запись в коей -- "найдите неизвестный член", хм. Ищу. Не могу найти, у меня отказывают мозги. Школьный же дневник, на четверть заполненный серебряной и золотой пастой, да ещё обращение Владимира Жириновского к детям, чтобы учились, познавали мир и жили настоящим -- за подписью. Господь мой, он прав, трижды прав. Я такая сволочь, что роюсь в чужих вещах, читаю чужие письма и сплю с чужими жёнами, а где бы мне золотой и серебряной пастой написать что-нибудь бесконечно милое, что-нибудь таким вот несуразным почерком Лебедева Олега, седьмой Б класс, я страшно боюсь, что Лебедев Олег пороется в свою очередь в моём рюкзаке, прочитает мою повесть, что в альманахе Вавилон, да и сойдёт с ума, не трогай, Олег, не трогай эту книжечку, это не совсем хорошая книжечка, потому что в ней я, оденет мою куртку, откроет мой паспорт, будет шарить у себя под мышками моим дезодорантом, чего доброго курить мои сигареты, седьмой Б -- самое время, станет таким же мудаком, как я -- нет, пусть всего этого не будет, пусть всего этого никогда не будет, я медленно возвращаюсь в свою память о глиняных куполах, о свежей штукатурке, о потерянной шапке, всякий раз я что-то теряю в москве, в первую очередь -- голову, но что же, я ведь вернулся, Инна бранит меня, говорит, что я сукин сын, читает мою повесть, что в альманахе Вавилон, и опять говорит, что я сукин сын, отмечая, впрочем, что "сукин сын" звучит гораздо благозвучнее, чем "сукина дочь", а я ничего не помню, даже того, что ты мне позвонила, прости меня, я уснул, мне приснился сон, я и его забыл, потом мы всё-таки встретились, на пол часа раньше уговоренного, и первая деталь, за которой последовала вся остальная ты, были круглые серебряные серёжки, такие два блестящих шарика, закачавшиеся неожиданно, потому что ведь оставалось пол часа -- но ты ведь русским языком меня просила никогда и ничего про тебя не писать, так чего же я опять про тебя пишу, а потому, что не могу не писать, вот и всё, а скажите-ка, вы, эмэм, всерьёз это всё делаете? Не вы ли, эмэм, говорили мне, что писать про то, как что-то написал, это уже всеми пропользованный приём, что вы, эмэм, Андрэ Жид что ли? Да, говорил. Но отрекаюсь. А не вы ли, многоуважаемое эмэм, говорили мне, что вводить в тексты метатексты -- это уже тоже всеми пропользованный приём и что делать этого уже, пожалуй, и не следует? Да, говорил. Но опять отрекаюсь. Почему же я всё это говорил? Из зависти перед теми, кто умеет вводить в тексты метатексты и писать о том, как что-нибудь написал. Теперь я раскаиваюсь в своём малодушии и говорю вам, дети мои: вводите в тексты метатексты, пишите о том, как что-то написали, и да поможет вам Бог. Если же он вам не поможет, то вы можете и не делать ничего этого, необходимости в этом нет никакой. Так зачем же ты это делаешь, дерьмовое эмэм? Зачем ты пишешь про меня, когда я тебя просила про меня не писать? -- я буду говорить от твоего лица, потому что потерял своё, вместе с паспортом и страховым полисом, вместе с головой, с совестью, памятью и шариковым дезодорантом, но вот в чём штука:
-- Я искала-искала те стихи, о которых ты мне говорил, но не нашла.
Я сначала не понял, про что она. Я подумал, что она пошла по ссылкам на сайте и сказал, что авторы, каковые мной были когда-то рекомендованы, поснимали свои тексты от омерзения, что я дал на них ссылки.
-- Нет, я хочу сказать, что текст, в котором ты меня обижаешь и нехорошими словами называешь, там до сих пор висит, а где те тексты, в которых ты меня называешь хорошими словами и говоришь, что меня любишь?

Босиком по стеклу

Достоевский начинается с Portishead. Тендряков - с Ленинграда.
Девятиклассники играют выпускников 70-ых годов. Наверное сверстников их родителей.
Окна 70-ых: ночь перед выпуском, шесть одноклассников решают откровенно сказать все, что они думают друг о друге.
Сексуальность 70-ых: "Два года я боялся даже дышать в твою сторону".
Стирптиз 70-ых: Было очень жарко, после экзамена по математике, девочка решила искупаться голой и совсем не спешила одеваться.
В центре актового зала школы номер 2 парта и несколько стульев. Зрители по периметру за партами. На партах - сирень.
На сцене людно, шесть главных персонажей и большая танцевальная группа. Девочки в черном с цветными шарфами. Как всегда великолепные хореографические вставки, перемежающие действие.
Имена актеров остались мне неизвестными.
Дети играют на пределе. Просто играют, как играют дети (в салочки).
То, что в Переславле живет настоящий режиссер (Наталья Викторовна Пантелеева), удивительно, но не очень. Но как ей удается зажечь в детях огонек, чтобы они ТАК играли ТАКОЕ? В детях, которые в конце концов вырастают.
Название спектакля: "Мы научимся жить".
Два спектакля, зрители - сами актеры театра, их друзья; много четырех-пятиклашек, на которых действо едва ли рассчитано. В город со Чкаловского возвращалось не больше пяти зрителей. Потом поездки, фестивали, победы и все.
Больше я этого не увижу никогда.
В середине действия дети уронили граненный стакан, разбившийся в мелкие дребезги. Ничуть не смутившись совершенно органично собирают осколки, продолжая играть. Недоумение: так задумано? Едва ли; мальчик, собиравший осколки, лижет порезанный палец. Недоумения рассеиваются, когда девочка, изображая стриптиз, снимает обувь и оставшуюся часть спектакля босиком ходит по полу, на котором поблескивает стекло.
К.Б.

Курент музик: Сплин:
Люди кричат, задыхаясь от счастья,
И стонут так сладко и дышат так часто,
Что хочется двигаться с каждой секундой быстрей...
Идя от Синего камня И.П. перечисляет любимые фильмы: Э. Ромер, Колено Клер, Л. Маль, Милый ребенок, К. Саура, Выкорми воронов.

И.П. был в Русском музее на выставке Хельнвайна! И.П. было тогда 14 лет!

Latest Month

April 2014
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow