Category: дети

mh

(no subject)

И да, чего там, бупропион, конечно, способен дать человеку ощущение мира в душе и гармонии со всей вселенной. При этом человек не глупеет и не перестаёт видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, то есть, по большей части довольно говёными. Но он и к этим говёным вещам проникается терпимостью и дружелюбием. Уж какие есть, мол. Я-то чем лучше, спрашивается. Но при этом иногда бупропион вызывает судороги. От этих судорог становится немного стрёмно и кажется, что прям вот сейчас душа ваша покинет тело. И отправится прямо на небеса, конечно (бупропион же). Но на небеса при этом вам совершенно не хочется. Жаль расставаться с бедными говёными вещами и всё такое.

Вот тогда лучше всего что-нибудь съесть. Например халу с молоком. Во-первых, это вас отвлечёт, а во-вторых самая мысль о том, что некрасиво умирать с набитым ртом, заставит ваш организм одуматься и взять себя в руки. В конце концов, что может быть глупее, чем лежать мёртвым с куском халы во рту? И ведь таким вас и запомнят. Всё, что вы хорошего или плохого в этой жизни сделали -- всё забудут, а эту проклятую халу запомнят. И детям своим расскажут. Такая перспектива обычно приводит вас через какое-то время в чувство и заставляет вернуться к повседневным занятиям.
lamehuza

(no subject)

Страх, который пропитал наши ткани, страх, который обрамляет наши пробуждения, караулит наш сон, преследует нас, как самая верная нянька -- не стоит ли он того, чтоб воздать ему честь, чтобы возвеличить его, преумножить и подарить как дурную болезнь наследующим нам? Ткани наши пропитаны страхом и чураются нас самих, мы меньше, чем могли бы стать, не будь у нас тел. Мы страшимся вещей: они, бог видит, нас переживут. Нас переживёт и трамвайный билет. Хочется быть старше, умней и медлительней трамвайного билета. Не получается. Как правило. Это самое правило, возведённое в закон, стало для нас бедствием. Были бы мы как дети, но дети, право слово, докучливый народец. Были бы мы как взрослые -- мы бы сами всё разрулили, но не дано.
mh

(no subject)

Лица их гладки и ничего не выражают. Случись мимо какой предмет, тотчас скривятся в гримасу, точно пытаются уловить его рисунок и повадку. Затем снова ничего не выражают. Забавно и жутко от этого. Вдвойне от приближения. Приподнять полог: что там? Тусклый неровный свет, сгустились какие-то, бормочут, что пчёлы. Точный мелкий почёрк, выцветающий на глазах. Короткие действия, как будто бы не до конца завершённые, продолженные в пустоту. Комнаты вдыхают и выдыхают мошкару, устали сжиматься и разжиматься, когда же ночь. Ночью, обескровленные и подсвеченные, вещи жаждут и поглощают формы, усмехаются, убиваются, живут полной жизнью. Кто-то окно распахнул, ахнул, закачался, как маятник, такой густоты стояла там тьма и так напряжена, точно держали её долго-долго глухо закупоренной. Стены комнат в этот момент расслаблены, ничего не переваривают, тьма легко заполняет их, точно они вовсе выдумка, хотя какие уж тут выдумки. Тут с той стороны корчатся они, преображённые сном, пока вещи изнутри прохаживаются, маются, просятся наружу, успокаивают, сталкиваются и пробуждают.

*
К детским бесполезным вещицам -- бусинкам, маленьким пластмассовым животным, ископаемым значкам и прочему трогательному барахлецу -- питал снисходительную привязанность, которую распространял и на прочие, взрослые вещи, оскорбляя их тем непомерно. Допытывались: до каких таких высот может дойти человеческое высокомерие и нет ли где-нибудь там, за ширмой более серьёзных и полновесных предметов, угрожающих разрушить существующий обмен вещей. Двумя словами, сеяли панику.

*
Слишком бледные для здешнего климата, не темнеют со временем, обгорают, краснеют, идут волдырями, мокнут, гноятся, подсыхают, облезают, наконец, вновь застывают в своей первоначальной бледности. Казалось странным, почти противозаконным, что они здесь каким-то непостижимым образом укоренились и проросли бог весть когда. Сколько яда в них скопилось за это время, страшно выговорить. Он зависает в кисточках чёрных ягод, твёрдых и скользких. Зачем они нужны? -- спрашивал Р., когда был маленьким, воображая ещё, что все вещи существуют для какой-нибудь цели или, по крайней мере, по чьей-нибудь прихоти. Кто-нибудь, верно, хотел, чтобы они тут были, и этот кто-то, взрастая в его воображении гигантской дрожащей тенью, пугал его.
mh

(no subject)

День нисхождения духа

С давних пор Х. преследует какое-то навязчивое воспоминание. Как будто бы в детстве праздновали День Нисхождения Духа.

Будто бы приносили стеклянные шары с апельсин величиной и выкладывали на столе, затянутом плотной тёмно-синей тканью. Приносили неизвестно откуда. Говорили, в них запаян Дух.

Дети собирались вокруг стола и глядели во все глаза на эти шары. Поверхность шаров была скользкой и не очень ровной, как будто их сморозили из льда. На ткань падали зыбкие неровные полукружия.

Долго просто глядели и не решались до них дотронуться. Потом кто-нибудь наконец не выдерживал и брал один шар. Повертит в руках и как хрупнет об пол. И все тут же, один за другим, тоже хватают шары и с размаху швыряют об пол.

Слышен звон и вскрики, Дух, вырвавшись из своей стеклянной кожуры, быстро распространяется в воздухе, дети его вдыхают большими глотками, все охвачены лихорадочным возбуждением, Дух заполняет их лёгкие, сердца колотятся быстро-быстро, кажется, что сейчас и их тельца разорвёт в клочья и швырнёт об пол, где они смешаются со стеклянной крошкой. А Дух, напитавшись их крошечными душами, выдавит стёкла из окон и бросится, как некогда, носиться над водами Финского залива.

Так продолжается некоторое время, потом Дух постепенно рассеивается, растаскивается сквозняками, так что к утру и следа от него не остаётся. А стеклянную пыль собирают в большие совки и выносят прочь. Так, по крайней мере, он помнит.

Как-то, случайно встретившись с кем-то из тогдашних детей, спустя более двадцати лет решает спросить: что, точно ли такое было? Да и могло ли? А спросив, ждёт в величайшем напряжении, стараясь скрыть волнение. Вдруг окажется, что это причуды памяти.

Знакомый несколько медлит с ответом. Выглядит так, как будто бы вспоминает. Потом его лицо принимает слегка растерянный вид. Он говорит: я теперь не могу сказать с уверенностью. Прошло столько лет, что я легко могу ошибиться. Вроде бы даже и было, если не так в точности, как ты говоришь, то что-то очень похожее. Во всяком случае, это могло быть. Да, наверное так. Синюю ткань, по крайней мере, я очень хорошо помню.

Такой ответ не столько удовлетворяет любопытство Х., сколько ещё больше его распаляет. Он думает об этом остаток вечера.
mh

(no subject)

О цареубийствах

По традиции правители здесь стараются завести несколько сыновей, старшему суждено стать наследником престола, что до младших, то их держат, так сказать, про запас, на тот случай, если с наследником что-нибудь случится. Наследника с малолетства обучают управлению, жесткости в обращении с подчинёнными и всяческим подобающим наукам, в то время как резервные копии вольны заниматься музицированием и прочими изящными искусствами, созерцать красоту природы и любить животных, ведь если бы их муштровали так же, как наследника, то они со временем пожелали бы занять его место, посему у резервных копий воспитывают мягкий, уступчивый нрав. Но если престолонаследник гибнет, не успев оставить потомства, то на престол восходит резервная копия. Безвольная и имеющая весьма умозрительное представление об этом мире, она с лёгкостью превращается в марионетку. Устройство такой картины мира было настолько очевидно, что со временем стало традиционным убивать старших сыновей сразу по восшествии на престол, дабы поставить на её место всем удобную резервную копию. Тогда правители стали поступать иначе: старших сыновей сразу растили на убой, младших же не держали более за бессмысленные копии, а нарочно приготовляли к тому, чтобы управлять своими владениями. Наследник же стал чем-то вроде куклы, которую долго наряжают и украшают, как рождественское дерево для того только, чтобы в ответственный момент уничтожить. В глазах чувствительных людей этот ребёнок со временем стал восприниматься как что-то вроде святого: убийство царевича было как бы приписано к его образу вместе со всеми остальными регалиями, при взгляде на этого ребёнка невозможно было удержаться от слёз, все думали: «вот же не повезло невинному младенцу, ему суждено погибнуть за наши грехи», однако ж к сроку непременно случалось предсказуемое цареубийство. От этого монархия в этом государстве всегда была овеяна неповторимой аурой чего-то более чем священного: то был не обыкновенный формальный церемониал, но истинное жертвоприношение. Прежние религиозные культы скоро захирели и сошли на нет: кому нужны выдуманные святые и герои из преданий, когда истинная мистерия творилась прямо на глазах у людей, и всякий мог если не прикоснуться к агнцу, то, по крайней мере, увидеть его. Торжественность, страх и сострадание – вот каков был состав воздуха в здешних краях. Чувства эти с малолетства овладевали умами людей, точно претворяя их тела в живые сосуды жалости и страха. Детям на большие праздники дарили фигурку царевича, дабы каждый мог самолично воздать ему почести и уничтожить. Цареубийство было самой популярной детской игрой, что до взрослых, то у них разворачивалась нешуточная борьба за право совершить это деяние. Иной раз даже самого кандидата в цареубийцы убивали накануне события, чтобы занять его место: ведь имя такого человека навсегда оказывалось вписано в историю, и даже в учебниках имена царей и их убийц были выписаны рядом в длиннейшие столбцы. Шутка ли – уступить такую честь кому-нибудь другому? Так обстояли дела на протяжении веков, да и по сей день: никто никогда не пытался изменить строй в этом государстве – уж слишком увлекательная была игра, чтобы отказаться от неё ради сомнительных республиканских ценностей.
mh

(no subject)

Некоторые словосочетания с непривычки доставляют.

Например, жидкие гвозди.

=====
Сивиллы

Сивиллы здесь неплохо предсказывают будущее, вероятность того, что предсказанное сбудется, примерно 1/2, но если спросить их о прошедших событиях, то тут мы встречаем такое невероятное нагромождение конфабуляций, что впору подумать, будто они вовсе лишены способности что-либо запоминать. Поэтому сивилла чаще всего сидит в дупле какого-нибудь большого дерева, мерно раскачиваясь взад и вперёд, если же слегка дотронуться до неё и назвать свой вопрос, то она замрёт на секунду и перейдёт в другой режим: теперь она раскачивается справа налево. Через какое-то время она изрекает пророчество. Для того, чтобы это пророчество сбылось, нужно неукоснительно ему следовать. В этом случае наше будущее окажется хоть как-то определённым. За этим мы и ходим к сивиллам. За большую плату (а расплачиваются с ними, преимущественно, едой) сивилла готова предсказать и прошлое, но, как уже было сказано, о прошлом они вовсе не имеют ни малейшего представления и выдумывают его прямо на ходу, поэтому за прошлым к сивиллам обращаются, в основном, чужестранцы, которых здесь никто не знает, и те немногие несчастные, которые хоть и прожили здесь всю свою жизнь, но и тут ухитрились потеряться во времени. Сивилл выращивают с малолетства, закупоривая им уши и завязывая глаза, приготовляя для них специальную пищу, в которую подмешиваются некоторые травы. Их избирают по жребию ещё во младенчестве. Относятся к ним уважительно, с примесью ужаса: никогда ведь не знаешь, какое будущее или прошлое они для вас уготовят.
mh

совсем ничего нельзя было сделать

-- ... Что имя предопределяет судьбу человека и всякого другого индивида. Чушь, конечно, однако это ещё как взглянуть на вопрос. Назовите ребёнка, рождённого и прописанного в городе Егорьевске, Астролябием, и сможете с математической точностью предсказать его ближайшее будущее, склад характера, половые привычки, степень отвращения от окружающего человечества...

Х. поглубже окунул голову в плечи, точно это могло защитить его от навязчивого вздора, происходящего извне. Там, внутри было вроде бы тепло и влажно, как во чреве морском, не то что здесь. То, что слова ни черта не значат, стало ему окончательно ясно ещё года два назад и теперь он находился в состоянии щекочущего предвосхищения того, что и действия, как выяснится, тоже ничего не значат. Этот жутковатый момент он всё оттягивал, не столько из безграничного сострадания ко всему живущему, как следовало бы, сколько от опасения, что жизнь иного, невиданного качества будет слишком уж для него хороша. Стоило бы приберечь такую жизнь для какого-нибудь праздника или человека, нуждающегося в ней поболее Х., которому, в сущности, и так было неплохо, может быть даже и хорошо. Кроме того, было несколько вещей, к которым он по-прежнему испытывал детскую нежность и которые, по его представлению, без него не смогли бы выжить, как то: скалярия в банке из-под солёных патиссонов, воспоминание об одном дне, очень приятно проведённом на берегу Рыбинского водохранилища, и левая задняя заячья лапка-амулет, безотказно гарантирующая расположение практически любого пса. И вот последний фактор был решающим. Прочими он был готов пожертвовать. Внезапно резкий крик с улицы:

"АНЧОУСЫ!"

-- навсегда прекратил эту рассудительную солилоквию. Совсем ничего нельзя было сделать.
mh

(no subject)

ребёнок из города Т. На занятиях слушал внимательно, точно радист, боящийся упустить малейший знак шифрованного сообщения, после не мог повторить ничего, кроме, разве что, первой фразы, казалось, сам процесс выслушивания поглощал всё его внимание. До него избегали дотрагиваться: мог ни с того, ни с сего наградить разрядом статического электричества, таким свойством обладали его бесцветные, слабо завивавшиеся волосы. Говорил мало и как будто всякий раз сверял выстраиваемую фразу с какой-то из пяти-шести затверженных схем, подставляя те или иные слова по обстоятельствам и вовсе ими не интересуясь. На нём всегда было надето три-четыре свитера, когда другие после перемены издавали сладчайший неприличный зверьковый запах, почти ещё одинаковый у мальчиков и девочек, запах, который -- и в этом была его главная ошибка -- ребёнок из города Т. издавать не умел. Как будто волна от взрыва, сквозь кожу добравшаяся до его желез, их изувечила, разучив говорить на понятном языке.

однажды прошёл слух, что в семье ребёнка из города Т. родился другой ребёнок. Одноклассницы, прежде ребёнка из города Т. презиравшие, потянулись в его квартиру, влекомые неким инстинктом, естественно обострённым в период роста молочных желез и оволосения телесных пазух. Показалось, что в стандартной квартире стандартной шестнадцатиэтажки необычно низкие потолки. Возле дверного косяка притулился паук и сосредоточенно сосал третьеводняшнее какое-то незадачливое насекомое, хмуро взирая на вновьприбывших двумя рядами чёрно-жёлтых несъедобных глазок. Пол, покрытый тусклым линолеумом, имитирующим неизвестно что, там и сям вздымался, точно внизу, между половицами, происходили не то военные действия, не то тектонические смещения. Ребёнок из города Т. держал на руках другого ребёнка, уже, стало быть, не из города Т., а из нашего, держал как батон хлеба. Времена были те ещё и батон хлеба можно было приобрести лишь предъявив паспорт. Именно эта дикая мысль и пришла тогда в голову Л. и показалась настолько дурацкой, что осталась там на десять, двенадцать лет в качестве необязательного сувенира: "Как это ему продали хлеб, когда паспорта-то ему по возрасту не полагается?".
mh

(no subject)

Вошёл, сутулый такой, весь как будто собранный из детского конструктора "Тело человека", причём набор был с брачком, так что коленей и локтей оказалось чуть больше предусмотренного. проф. Т. вспомнил кстати из Эмпедокла: прежде органы людей и животных существовали сами по себе, как отдельные организмы, а после для каких-то своих целей объединились. Как попало, по принципу случайной комбинации, как же они в итоге оказались на своих местах? А это вот в итоге и начали называть "на своих местах", попривыкнув. Вошедший молодой человек был сотворён точно по Эмпедоклу, во всяком случае, производил именно такое впечатление.
-- Рассказывайте. Садитесь.

Молодой человек в точности последовал полученной инструкции, то есть сперва рассказал, и только потом уселся на краешек стула, рассказ, впрочем, был недолог:
-- Слышу голоса.

молодой человек на слова был явно скуп, считал, например, что форма глагола избавляет от необходимости употреблять личные местоимения.

-- Вот как. Очень интересно. -- (профессору было ни разу не интересно). -- И что они вам говорят?

-- Говорят нехорошее. -- молодой человек был верен себе.

-- Поотрудитесь объяснить. Что такого нехорошего они вам говорят?

-- Говорят, что должен сделать одну вещь.

"Так мы до Страшного суда не закончим", подумал профессор. У него ещё было одно дело, с которым следовало разобраться как можно скорей, и другое, которое срочности не требовало, но было приятным. Он откашлялся, потому что думал, будто это придаёт людям внушительности, а ещё потому, что в горле скопилась мокрота.

-- Какую вещь?

-- Должен уничтожить одно существо.

-- Это уже интересней. Какое существо?

-- Неважно какое. Важно, что одно.

-- Человеческое?

-- Не обязательно. Собаку. Насекомое. Ребёнка. Вас. Себя. Не важно. Любое живое существо.

Тут профессору впервые за день стало интересно. Логика голосов была ему неясна.

-- И какой в этом смысл?

молодой человек из конструктора оживился:

-- стало очень много вещей. новое появляется, когда старое не успевает умереть. мир теснится и сплющивается.

-- вот как? я так слышал наоборот -- что мир разлетается.

-- разлетается? Чёрта с два он разлетается. Вещи стали тонкими, очень тонкими, сквозь них уже можно видеть. Всё помещается на острие иглы. Там, на острие иглы может разлетаться сколько угодно.

-- и что в этом плохого, разрешите узнать?

-- что плохого? скажу, что плохого. воткнут в подушечку для булавок, узнаете, что плохого.

профессору снова стало скучно. Он взглянул на девственно-чистую карту пациента, машинально отметил его возраст и род занятий и приготовился назначать препарат. Вдруг пациент придвинулся близко-близко, так что стал слышен дух дрянных сигарет непопулярной марки из его рта, клетчатой шерсти, лимонного мыла и бог знает чего ещё, вплоть до съеденной на обед полупереварившейся полукотлеты, и поинтересовался с какой-то детской доверчивостью в голосе:

-- а если ничего не получится, кого выбрать?

-- что не получится?

-- с этой затеей с лечением. никогда не доверял. может не получиться. Кого тогда выбрать? Вы бы кого выбрали?

-- а вы их не слушайте, да и всё. Говорят и говорят. Мало ли кто что говорит, вы же не всё делаете.

-- Всё, -- грустно сказал молодой человек, -- всё делаю.

И глаза его, большие, скользкие, с желтоватыми точками, испещрившими синевато-серую радужку, помутнели, как два зеркальца, приложенного к губам спящего.
mh

(no subject)

проф. N. не любил молодых; не столь убелённый сединами, как бы могло показаться при взгляде на паспорт, N. не любил молодых, как всё, что ему намекает на то, что он задержался на празднике жизни, и те, что природой наделены чувством вкуса и такта, уже потихоньку расходятся; N. не любил молодых, выдавая свой страх за брезгливость, радовался, заслышав из уст какого-нибудь юного существа то, что можно бы выдать за суждение опыта, если бы опыт, и N., несомненно, об этом если и не догадывался, то с подозрительной тщательностью уберегал свой ум от подобных догадок -- если бы опыт не был безъязык, и бессловесен, и бесполезен, и бессмысленен, как узор на панцирях раков-отшельников, вздетых на леску для развлечения туристов, и годился разве что в качестве дешёвого сувенира, подарка ребёнку дошкольного возраста. N., не любил молодых; на гладкой их коже ничего не было записано, кроме, чудилось ему, трёх проступающих слов, несущих ему прямую угрозу; нет, она не убьёт, эта хрупкая дева, она добра и приятна, может быть даже стакан пресловутой воды подаст, если попросят как следует, тем хуже: N. воды не любил, не желал подобных подношений; заносился, не будучи самым ничтожным членом никакой академии, напирал на заслуги, самим поворотом своей головы намекая на известность в каком-то там круге, сжавшимся до трёх-четырёх человек; N. не любил молодых, и молодые его не любили.